"После ранения меня перебросили в Севастополь, когда русские уже отрезали Крым. Мы летели из Одессы на транспортных самолётах большой группой и прямо у нас на глазах истребители противника сбили два самолёта набитых солдатами. Это было ужасно! Один самолёт упал в степь и взорвался, а другой упал в море и исчез в волнах. Мы сидели и ждали кто следующий. Но нам повезло – истребители улетели. Может быть у них кончалось горючее или закончились патроны. В Крыму я отвоевал четыре месяца.
И там, под Севастополем был самый трудный в жизни бой. Это было в первых числах мая, когда оборона на Сапун горе уже была пробита, и русские подходили к Севастополю. Остатки нашей роты – тридцать человек — послали через небольшую гору, что бы мы вышли атакующему нас русскому подразделению во фланг. Нам сказали, что на этой горе никого нет. Мы шли по дну сухого ручья и неожиданно оказались в огненном мешке. По нам стреляли со всех сторон. Мы спрятались среди камней и начали отстреливаться, но русские были среди зелени – их было невидно, а мы были как на ладони и нас одного за другим убивали. Я не помню, как, отстреливаясь из винтовки, я смог выползти из под огня. В меня попало несколько осколков от гранат. Особенно досталось ногам. Я долго лежал между камней и слышал, как вокруг ходят Иваны. Когда они ушли, я осмотрел себя и понял, что скоро истеку кровью. В живых, судя по всему, я остался один. Очень много было крови, а у меня ни бинта, ничего! И тут я вспомнил, что в кармане френча лежат презервативы. Их нам выдали по прилёту вместе с другим имуществом. И тогда я из них сделал жгуты, потом разорвал рубаху и из неё сделал тампоны на раны и притянул их этими жгутами, а потом, опираясь на винтовку и сломанный сук стал выбираться. Вечером я выполз к своим.
В Севастополе уже полным ходом шла эвакуация из города, противник с одного края уже вошли в город, и власти в нём уже не было. Каждый был сам за себя. Я никогда не забуду картину, как нас на машине везли по городу, и машина сломалась. Шофёр взялся её чинить, а мы смотрели через борт вокруг себя. Прямо перед нами на площади несколько офицеров танцевали с какими-то женщинами, одетыми цыганками. У всех в руках были бутылки вина. Было какое-то странное чувство. Они танцевали как сумасшедшие. Это был пир во время чумы.
Меня эвакуировали из Херсонеса вечером 10-го мая уже, после того как пал Севастополь. Я не могу вам передать, что творилось на этой узкой полоске земли. Это был ад! Люди плакали, молились, стрелялись, сходили с ума, насмерть дрались за место в шлюпках. Когда я прочитал где-то мемуары какого-то генерала — болтуна, который рассказывал о том, что из Херсонеса мы уходили в полном порядке, и что из Севастополя были эвакуированы почти все части 17 армии, мне хотелось смеяться. Из всей моей роты в Констанце я оказался один! А из нашего полка оттуда вышло меньше ста человек! Вся моя дивизия легла в Севастополе.
Нам повезло потому, что мы раненые лежали на понтоне, прямо к которому подошла одна из последних самоходных барж, и нас первыми загрузили на неё. Нас везли на барже в Констанцу. Всю дорогу нас бомбили и обстреливали самолёты противника. Это был кошмар и ужас. Нашу баржу не потопили, но убитых и раненых было очень много. Вся баржа была в пробоинах. Что бы не утонуть, мы выбросили за борт всё оружие, амуницию, потом всех убитых и всё равно, когда мы пришли в Констанцу, то в трюмах мы стояли в воде по самое горло, а лежачие раненые все утонули. Если бы нам пришлось идти ещё километров 20 мы бы точно пошли ко дну! Я был очень плох. Все раны воспалились от морской воды. В госпитале врач мне сказал, что большинство барж было наполовину забито мертвецами. И что нам, живым, очень повезло.
Там, в Констанце я попал в госпиталь и на войну уже больше не попал".
Из воспоминаний Гельмута Клауссмана.
Спасибо за прочтение статьи! Ставьте лайки, пишите комментарии, подписывайтесь на канал и делитесь статьей со своими друзьями!