Сельская скорая: Драмы и травы

– Оля, спрячь это, ради Христа, у меня дома он каждый угол вынюхивает, – Светлана сунула мне в руки сверток, замотанный в полиэтилен и заклеенный скотчем. Она дышала часто, мелко, как загнанная лайка после гона. На лбу выступила испарина, хотя в сенях фельдшерского пункта гулял октябрьский сквозняк. Пальцы у соседки дрожали, а под ногтем на указательном пальце темнела свежая ссадина. – Проходи, Света. Не в дверях же. Анамнез твой мне и так ясен, а вот симптоматика пугает, – я посторонилась, пропуская её в процедурную...

— Ольга Петровна, тут мужика везут. Скорую из района ждать — не довезем. Кричит, живот рвет. Фельдшер Люба влетела в мой кабинет, даже не постучав. Я как раз заполняла журнал учета. За окном моросил мелкий майский дождь, стучал по отливу. В ФАПе пахло хлоркой и сушеными травами — баба Галя вчера принесла новый пучок зверобоя. Я встала, захлопнула журнал. Руки привычно взлетели вверх, к крану. Мытье перед операцией — это уже рефлекс, он глубже сознания. — Давление? — Пал. Девяносто на шестьдесят. Пульс нитевидный...

Сценарий утвержден. Заголовок «Свекровь «впала в маразм», а невестка уже делила её дом, забыв, что я разбираюсь в травах» синхронизирован с сюжетом. Оперативная карта связей зафиксирована. Приступаю к написанию Части 1. Начинаю, как и положено, с прямого удара – реплики, задающей конфликт. Сегодня вторник, 5 мая 2026 года, и в моем фельдшерском пункте запахло не только сушеным зверобоем. *** – Ольга Петровна, вы ж меня знаете, я не из мнительных. Но Зинаида-то, соседка моя, она ведь заговариваться начала...

– Мам, а тётя Кира сказала, что у тебя сердце сухое, как прошлогодний репей. И поэтому ты людей режешь, хоть они и так мёртвые почти. Данька выпалил это, стоя босиком на крыльце и ковыряя щепкой рыхлую доску. Я как раз развешивала на верёвке пододеяльники. Руки замерли сами собой. Соседский петух проорал где-то за огородом, а в ушах будто ваты набили. Сухое сердце. Репей. Мёртвые почти. Даньке пять. Он не придумывает. Такие конструкции пятилетки не собирают, их вкладывают, как занозу под кожу. Я медленно прицепила прищепку, расправила мокрый угол пододеяльника и присела на корточки...

– Вы уж простите, Ольга Петровна, но не бросать же её на дороге. Коля говорил торопливо, бочком протискиваясь в сени моего фельдшерского пункта. За ним, ежась от сентябрьского ветра, стояла Катя. Вдвоем они вели под руки бабу Соню. Вернее, не вели, а почти тащили. Ноги старухи в стоптанных тапках заплетались, цепляясь за рассохшиеся половицы. Запах в сенях сразу стал тяжелым. Не уличным, с морозцем и прелой листвой, а спертым, застоявшимся духом немытого тела, смешанным с камфорой. Коля поставил...

– К Вере-то Сергеевне не заглядывала еще, Петровна? Баба Галя оторвалась от вязания и посмотрела на меня поверх очков. Спицы в ее руках мерно позвякивали, за окном фельдшерского пункта шумел молодой майский ливень. – Соседки говорят, совсем бабка умом тронулась. Петуха своего лечить пыталась настойкой от сердца. Петух сдох, а она над ним причитала, как над младенцем. Я молча закрутила крышку на банке с мазью. Диагноз «сумасшествие» в деревне ставят быстро и без МРТ. Анамнез собирают у колодца, клиническую картину рисуют на лавочке у сельсовета...

– Ольга Петровна, журнал учета расхода наркотических средств за прошлый месяц. Срочно. Голос заведующей аптекой звучал как нож по стеклу. Я подняла глаза от истории болезни вечно хромого деда Кузьмы – он умудрился сломать шейку бедра, упав с погреба. Ровно три часа ночи, за окном реанимации воет февральская поземка, а мне тащить журнал. – Елена Викторовна, он в ординаторской, на верхней полке. Могу после обхода… – Сейчас. Она не спросила – приказала. Я вздохнула, оставила деда Кузьму на попечение фельдшера и пошла...

– Клади ключи на стол и выходи из кабинета, Оля. Твой анамнез как руководителя закончен, пора переходить к патологоанатомическому вскрытию отчетности. Ирина стояла в дверях моего фельдшерского пункта, сияя свежеуложенным каре и новеньким удостоверением проверяющей из Райздрава. За её спиной маячила Лариса Сергеевна – женщина-кремень, которая за лишнюю ампулу витаминов могла сожрать живьем. Я медленно сняла очки и посмотрела на бывшую подругу. Симптоматика была ясной: острая стадия жажды власти на фоне хронической зависти...

– Мама, а почему ты плачешь? Этот дядя сказал, что он папин лучший друг и привез мне подарок, – Аленка протянула мне огромную коробку в розовой упаковке, из которой выглядывала фарфоровая кукла с неестественно голубыми глазами. Я замерла, не донеся чашку до стола. Чай выплеснулся на скатерть, расплываясь темным пятном, похожим на анамнез запущенной болезни. Руки задрожали мелко-мелко, как при запущенном треморе. В дверях стоял Степан Алексеевич. Всё такой же лощеный, в пальто из верблюжьей шерсти, которое в нашей уральской глуши смотрелось как инопланетный скафандр...

– Оля, ты только не сердись, я опять без записи, – Антонина присела на край кушетки, суетливо комкая в руках застиранный носовой платок. – Сердце как-то не на месте. Давление, наверное. Ты мне выпиши что помощнее, а то Вика говорит, мне сейчас волноваться никак нельзя. Слышно что-то от него... Я молча приложила манжету тонометра к её предплечью. Кожа сухая, как пергамент, вены – синие реки. Анамнез у Антонины был простой: гипертония на почве хронического ожидания. Двадцать лет человек живет в режиме «вот-вот вернется»...

– Опять твой Лёнька под забором корячится, Марин, прибери сокровище, – я прислонилась к калитке, глядя, как соседка с остервенением вытряхивает пыльный коврик. Марина даже не обернулась. Хлесткий удар по ворсу поднял облако серой взвеси, осевшей на её крашеных в дешевый блонд волосах. – Пусть дохнет, – выплюнула она, и в её голосе не было ни капли жалости, только сухая, выжженная усталость. – Сил моих нет, Оль. Третий день лыка не вяжет. Весь огород зарос, забор рухнул, а он только мычит да слюни пускает...

– Документы на отказ от доли в квартире подпишешь прямо сейчас, или мне напомнить фамилию Савельева? – Станислав стоял посреди моего фельдшерского пункта, и его выглаженное пальто казалось здесь инородным телом, как скальпель в стоге сена. Я медленно положила на стол фонендоскоп. Пальцы предательски похолодели, кончики закололо – старая реакция на этот голос. Савельев. Фамилия, которая семь лет назад перечеркнула мою жизнь, вышвырнув из операционной заштатной клиники сюда, в уральские снега. – Ты...