Тайна, которую я привезла с собой

– Папа приехал! Мама, там папа на большой белой машине! – Пашка ворвался в сени, едва не снеся дверью ведро с солью. Я замерла над разделочной доской. Нож заскрипел по луковице, выжимая едкий сок. Семь лет. Семь лет Денис не подавал признаков жизни, если не считать копеечных алиментов, которые приходили с перебоями, как пульс у умирающего. И вот он здесь. На «большой белой машине». Вытирая руки о передник – тот самый, изумрудный, который Матвей подарил на прошлый день рождения – я вышла на крыльцо...

— Ольга Петровна, тут мужика везут. Скорую из района ждать — не довезем. Кричит, живот рвет. Фельдшер Люба влетела в мой кабинет, даже не постучав. Я как раз заполняла журнал учета. За окном моросил мелкий майский дождь, стучал по отливу. В ФАПе пахло хлоркой и сушеными травами — баба Галя вчера принесла новый пучок зверобоя. Я встала, захлопнула журнал. Руки привычно взлетели вверх, к крану. Мытье перед операцией — это уже рефлекс, он глубже сознания. — Давление? — Пал. Девяносто на шестьдесят. Пульс нитевидный...

– Ольга Петровна, журнал учета расхода наркотических средств за прошлый месяц. Срочно. Голос заведующей аптекой звучал как нож по стеклу. Я подняла глаза от истории болезни вечно хромого деда Кузьмы – он умудрился сломать шейку бедра, упав с погреба. Ровно три часа ночи, за окном реанимации воет февральская поземка, а мне тащить журнал. – Елена Викторовна, он в ординаторской, на верхней полке. Могу после обхода… – Сейчас. Она не спросила – приказала. Я вздохнула, оставила деда Кузьму на попечение фельдшера и пошла...

– Документы на отказ от доли в квартире подпишешь прямо сейчас, или мне напомнить фамилию Савельева? – Станислав стоял посреди моего фельдшерского пункта, и его выглаженное пальто казалось здесь инородным телом, как скальпель в стоге сена. Я медленно положила на стол фонендоскоп. Пальцы предательски похолодели, кончики закололо – старая реакция на этот голос. Савельев. Фамилия, которая семь лет назад перечеркнула мою жизнь, вышвырнув из операционной заштатной клиники сюда, в уральские снега. – Ты...

– Оля, ты пойми, я ведь о твоем же благе пекусь, – Людмила прошла вглубь медпункта, не снимая норковой шубы. – Посмотри на свои руки. Они же трясутся. Хронический стресс после смерти брата, одиночество, заброшенная деревня... Это же клиника, дорогая. Чистая симптоматика. Я не спеша положила фонендоскоп на стол. В кабинете пахло хлоркой и сушеной мятой. За окном уральский снег лениво засыпал крыльцо фельдшерского пункта. Людмила выглядела в этой стерильной белизне как инородное тело – слишком яркая помада, слишком много дорогого парфюма...