Моя семья под прицелом деревни

– Мам, а тётя Кира сказала, что у тебя сердце сухое, как прошлогодний репей. И поэтому ты людей режешь, хоть они и так мёртвые почти. Данька выпалил это, стоя босиком на крыльце и ковыряя щепкой рыхлую доску. Я как раз развешивала на верёвке пододеяльники. Руки замерли сами собой. Соседский петух проорал где-то за огородом, а в ушах будто ваты набили. Сухое сердце. Репей. Мёртвые почти. Даньке пять. Он не придумывает. Такие конструкции пятилетки не собирают, их вкладывают, как занозу под кожу. Я медленно прицепила прищепку, расправила мокрый угол пододеяльника и присела на корточки...

– Мама, а почему ты плачешь? Этот дядя сказал, что он папин лучший друг и привез мне подарок, – Аленка протянула мне огромную коробку в розовой упаковке, из которой выглядывала фарфоровая кукла с неестественно голубыми глазами. Я замерла, не донеся чашку до стола. Чай выплеснулся на скатерть, расплываясь темным пятном, похожим на анамнез запущенной болезни. Руки задрожали мелко-мелко, как при запущенном треморе. В дверях стоял Степан Алексеевич. Всё такой же лощеный, в пальто из верблюжьей шерсти, которое в нашей уральской глуши смотрелось как инопланетный скафандр...

– И где ты это взял? – я кивнула на тяжелую, блестящую коробку, которую Пашка пытался поглубже запихнуть под кровать. Сын вздрогнул, задев затылком железную дужку спинки. Раздался глухой звон. Пашка вылез, красный как кумач, и принялся судорожно отряхивать коленки штанов. – Полина дала. Просто поиграть, мам. Она добрая, честное слово! А Зоя Марковна всё врет, что она ведьма и мужиков из семьи уводит. Я присела на корточки, чувствуя, как в коленях предательски щелкает – сказывается беготня по вызовам с тяжелой фельдшерской сумкой...