Татьяна про семью

Кафе. Подруга напротив. Два кофе — один нетронут. — Она опять? Мария кивнула. — На этот раз — позвонила знакомой. Спрашивала, нет ли незамужней дочери. — Для кого? — Для Виталия. Сказала — хочет сюрприз устроить. На семейном ужине. — При тебе? При детях? — Видимо, да. Подруга отставила чашку. — И ты пойдёшь? — Пойду. — Зачем? Мария подняла глаза. — Хочу услышать. Своими ушами. При всех. А потом — посмотрим. Улыбнулась. Подруга отвела взгляд. Мария опустила руку на дверную ручку и замерла. За дверью слышались голоса, звон посуды, смех Антонины Павловны...

Кухня. Борщ на плите. Квитанции веером на столе. — Кто такая Маргарита Сергеевна Климова? Станислав не ответил. Достал зажигалку — он бросил три года назад, но всё ещё носил в кармане. Щёлкнул колёсиком. Искра не вспыхнула. — Я спросила — кто. — Это не то, что ты думаешь. — Я думаю, что ты двадцать пять лет переводил ей деньги, пока говорил мне «потерпи, не хватает». Он положил зажигалку на стол. Рядом с квитанциями. Рядом с остывшим борщом. — Это моя дочь. Любовь не шевельнулась. Любовь достала ведро из-под верстака и поставила рядом с машиной...

Крыльцо. Ведро с ледяной водой. Тапки промокли насквозь — Маргарита сняла их и стояла босиком на обледенелых досках. — Мам, перекрой кран, я в понедельник, — Костя говорил спокойно, как будто она попросила полку прибить, а не дом спасти. — Костя, тут заливает. Понедельник — это три дня. — Ну ты же справлялась всегда. Плоскогубцами попробуй. — А Лена? — Лена в Новосибирске, мам. Позвони соседям. Соседям. За забором жила Вера — с которой не разговаривали с девяносто шестого. Маргарита убрала телефон и посмотрела на этот забор...

Столовая. Пар над раковиной. Фартук мокрый до пояса. — Тонь, ты опять до девяти? — Дианке за семестр надо. К пятнице соберу. — Сколько ты уже здесь, Тонь? — Сколько Дианка учится — столько и здесь. Зинаида покачала головой и вышла. Антонина стянула перчатки, достала из сумки папку — перевязанную резинкой, толстую. Восемнадцать справок. Восемнадцать штук. Она не знала, что настоящих из них — только две. Антонина стянула резиновые перчатки и сунула в карман фартука. Пальцы не сразу разогнулись — за...

Кабинет терапевта. Стол с бумагами. Пустые пачки — стопкой, как школьные тетради. — Раиса Николаевна, я вам выписала Небиволол. А здесь — Метопролол. Это не аналог. — Мне так невестка... — Не аналог, — повторила врач. — Другой класс. Кто вам покупал лекарства? — Невестка. С января. — С января... — Врач сняла очки. — Ваш сахар вырос на два с половиной пункта. Давление — ни дня ниже ста шестидесяти. За три месяца. Раиса сложила пачки обратно в пакет. Аккуратно, одну на другую. Врач ждала ответа. Раиса не ответила...

Гараж. Пыль в полосе света. Коробка в дальнем углу — за хламом, за велосипедом без колеса. Ольга надрезала скотч. Флакон духов. Почти пустой. Стеклянный, с золотой крышкой. Она никогда не пользовалась такими. Под флаконом — письма. Фотографии. Михаил. Молодой. Обнимает женщину. Светловолосую. Дата в углу снимка: две тысячи седьмой. Год до их свадьбы. Ольга сняла перчатки. Медленно. Положила коробку под мышку. Пошла в дом. Ольга надела резиновые перчатки и открыла дверь гаража. Пыль танцевала в полосе света из маленького окна...

Прихожая. Раскладушка у стены. Куртки над подушкой. — Мам, тут пока. Неделю, пока трубу починят. — Ничего, сынок. Я привыкшая. — Яна простыню даст. Белую. — Я свою привезла. Надежда достала из сумки простыню и расстелила на проволоке. Подвернула углы, расправила, натянула — как нормальную кровать. За стеной невестка включила телевизор на полную. Надежда не повернулась. Через неделю соседка позвонит из деревни: в доме горит свет, у ворот чужая машина. Надежда не ответила. Достала из сумки банку варенья...

Кухня. Раскладушка у стены, борозды на линолеуме. Три месяца — как три года. — Лёш, подвинь подушку. Тётя говорит, скрипишь. Мальчик подвинул. Молча, привычно, как делал каждый вечер. — Мам, а когда тётя уедет? — Скоро, Лёш. — Ты так в январе говорила. За стеной засмеялись — громко, на весь коридор. — Костя, скажи Лёшке, чтоб потише! Диана встала. Закрыла створку, которая не закрывалась. Прислонилась к холодильнику и не двинулась. Раскладушка стояла у стены, между плитой и холодильником, и Диана каждый раз цеплялась за неё бедром, когда несла сковороду к мойке...

Банкетный зал. Белые скатерти. Восемьдесят гостей. — За мою дочь, — сказал он в микрофон. — Которую я вырастил. Зал захлопал. — Красавец какой, — шепнула соседка по столу. — Душевный папа. Ольга сидела через три стола. Двадцать лет без единого звонка. Ни рубля. Ни слова. Она подняла салфетку со стола. Салфетка была уже порвана. Ольга застегнула платье и посмотрела в зеркало в прихожей. Новое, тёмно-зелёное, с рукавами до локтя — первое за три года, не считая рабочих халатов. Купила на прошлой неделе, когда Милана позвонила и сказала: «Мам, не надевай чёрное, ладно? Свадьба всё-таки»...

Шкаф. Антресоль. Коробка из-под зимних сапог, перетянутая бельевой резинкой. — Не трогай, — сказала мать. Тихо. Без крика. От этого — страшнее. — Мам, что тут? — Старые вещи. Выбросить не успела. Дочь стянула резинку. Открыла. Внутри — открытки. Стопка. Подписаны одним почерком: «Юле». Ни одна не вскрыта. — Их тут сорок, — сказала дочь. Мать не ответила. Расправила складку на скатерти, которой не было. Дочь достала верхнюю открытку и развернула. Юлия проверяла тетради, когда в дверь позвонили. Не коротко, как соседка за солью, — длинно, настойчиво, будто человек за дверью боялся, что уйдут...

Веранда. Тарелка с пирогами — шесть штук, с яблоками. Стол накрыт с четырёх утра. — Мам, она сказала — ты ей «никто». Не обижайся, она подросток. — Я её с пелёнок качала, Игорь. — Мам, ну времена другие. Дети сейчас другие. — А ты? Ты тоже другой? — Мам, не начинай. Жанна говорит, ты давишь. — Жанна. Понятно. Наталья сняла передник и сложила его на стуле. Не торопясь. Аккуратно. Наталья проснулась в пять. Не по будильнику — тот стоял на шесть, но тело давно привыкло подниматься раньше, ещё с тех пор, когда маленькую Соню нужно было кормить завтраком до садика...

Подъезд. Четвёртый этаж. Пакет с пирожками — ещё тёплыми, час через весь город. — Вика прилегла. Мне неудобно вас впускать. — Арсений, я мать стою у двери. Мне хотя бы передать. — Оставьте у двери. Я заберу. И, Вера Николаевна... вы ведь не хотите, чтобы Вика нервничала? Она поставила пакет на коврик. Постояла. На третьем этаже за стеной заплакал ребёнок. Вера спустилась и достала телефон. Ни одного пропущенного. Через двадцать минут пришло сообщение: «Мам, спасибо за пирожки. Извини что не открыла»...