Татьяна про семью

– Жаннуля, ты слышала, как Верочка считает? Как настоящий счетовод. Сухо, по строчке. Мать сказала это громко, через стол, чтобы услышали все восемь гостей. Был обычный воскресный обед в её квартире на Профсоюзной – квартира, которую я двадцать лет помогала содержать. Я как раз рассказывала о новой работе – подняли до главного бухгалтера крупной строительной фирмы, с зарплатой выше, чем у мужа. Сказала это без хвастовства, просто потому что мать спросила «как дела». Она слушала ровно одну фразу. А потом повернулась к Жанне и произнесла – про счетовода...

– Лариса, ну ты же сама подписала, родная. Что теперь губы дуть? Виктор стоял у плиты, переворачивал омлет и говорил со мной так, как говорят с ребёнком, который не понимает простых вещей. На правой руке у него блестели часы. Те самые, которые он купил месяц назад «в подарок самому себе за хорошую сделку». В моей руке был конверт. Из банка. Я держала его восьмой час подряд – вскрыла утром, на работе, прямо у себя в кабинете главного бухгалтера. Прочитала. Сложила обратно. Доработала смену. Купила хлеб...

Встречался с ней полгода. Шесть месяцев – кафе, кино, прогулки, два раза вместе на дачу к моей сестре. Всё было ровно. Без скандалов, без надрыва. Марина – тридцать восемь, бухгалтер, разведена, дочь живёт у её матери в Туле. Я – Андрей, сорок два, инженер, тоже разведён, восемь лет один в трёшке на третьем этаже. В середине апреля я предложил ей перевезти вещи. Она привезла два чемодана и коробку с косметикой. Поставила свои чашки рядом с моими. Повесила халат на крючок в ванной. Я смотрел и думал: вот так оно и должно быть...

– Марин, а у вас тут как в музее, – Карина прошлась по коридору в туфлях, оставляя на ламинате серые следы. – Ничего лишнего. У нормальных людей хоть фоточки на стенах, хоть магнитики. Я стояла у входа с двумя пакетами из «Магнита». Артём заносил чемоданы – четыре штуки, на «недельку отдохнуть», как он написал в смс позавчера. Лёва уже бегал по гостиной, Соня сидела на моём кресле и пыталась оторвать кисточку с пледа. С серого, бабушкиного. Того самого, который мама отдала мне после похорон, в две тысячи семнадцатом, и сказала: «Маринка, береги, она его сорок лет вязала»...

– Мам, ты не переживай. В три буду как штык. Я кивнула в трубку. Андрей всегда говорил «как штык», когда не собирался приезжать. За двенадцать лет – с самой его свадьбы – я научилась слышать это «как штык» правильно. Но в тот понедельник очень хотелось верить. Восемь дней я пролежала в травматологии. Эндопротезирование тазобедренного сустава, шестьдесят четыре года, всё прошло без неожиданностей. К концу недели уже ходила по коридору с тростью, которую мне выдали в больнице, – лёгкая, с резиновым наконечником, неприятно стучит по плитке...

– На чьё имя оформлена дача? Я задала вопрос ровно, без нажима, стоя посреди кухни свекрови с чашкой остывшего чая в руке. На столе под клеёнкой выглядывал край синей папки с документами. Я заметила её случайно, когда наклонилась за упавшей ложкой. Уголок копии договора, штамп нотариуса, фамилия в одну строчку. Не наша общая фамилия. Только её. Тамара Петровна повернулась от плиты, поправила янтарные бусы на груди. Бусы крупные, тяжёлые, она надевала их к каждому гостю. Андрей сидел за столом и тёр переносицу...

– Мам через три дня переедет к нам. Ей скучно одной. Игорь сказал это между вторым и третьим куском котлеты, не отрываясь от тарелки. Так говорят про погоду или про то, что закончилась соль. Я отложила вилку и посмотрела на него поверх очков. Очки у меня на цепочке, и эта цепочка тихо звякнула о пуговицу блузки. Я услышала этот звук очень отчётливо. – Куда переедет? – К нам. Сюда. Я подумал, ей правда тяжело одной. Шесть лет уже без отца, представляешь? Я представляла. Я очень хорошо представляла...

– Дашенька, это я. Не клади трубку, прошу. Голос я узнала сразу, хотя не слышала его лет шесть. Тамара Викторовна. Бывшая свекровь. Та самая, которая в две тысячи девятнадцатом стояла вот в этой прихожей, придерживала Витин чемодан, чтобы тот не завалился, и спокойно говорила мне: «Дашенька, Алёна – это его судьба. Не держи мужчину». Я тогда не сказала ни слова. Просто открыла дверь. И вот семь лет спустя – её голос в трубке. – Слушаю, Тамара Викторовна. – Я ненадолго. Ты ведь умная женщина. Ты всегда была умная, я тебе говорила...

– Где ты была, Наташа? Я её мыла. Я ей еду носила. А ты приходила раз в месяц с творогом, – Лариса говорила громко, чтобы слышали все. Гроб ещё не закрыли. Священник стоял у изголовья, ждал. Родня молчала. Дядя Аркадий, старший из всех, опустил глаза в пол. Кто-то из соседей вздохнул. Тётя Зина, моя крёстная, лежала в платке – таком, какие сама всю жизнь носила. Я приходила каждую неделю. Шесть лет. С того самого года, как Лариса переехала к тёте, я приходила, потому что знала: одна Лариса не справится...

– Маришенька, открой, это я. Голос в домофоне был такой, будто мы виделись вчера. А не шесть лет назад – в коридоре суда, где Раиса Петровна, сидя на скамейке, громко сказала своей сестре: «Слава богу, наконец-то». Я держала трубку домофона и не нажимала на кнопку. На экране – её лицо. Бордовое пальто, то самое, драповое, в котором она ходила ещё на нашу свадьбу. И сумка-баул. Завучская сумка, как я её называла про себя – Раиса Петровна тридцать лет работала завучем в школе. – Маришенька, я знаю, что ты дома...

– Это твоя мать. Твоя проблема. Поезжай разбирайся. Сергей сказал это не отрывая глаз от телевизора. Спокойно. Как будто я спросила, куда положить чистые носки. Я стояла в дверях гостиной с телефоном в руке. Только что закончила разговор с врачом из Сызрани. У мамы нашли опухоль в груди, размером с грецкий орех. Операция через десять дней. После – уход, перевязки, лекарства, всё то, чего одинокая женщина в семьдесят два года сама не вытянет. – Серёжа, – я попыталась ещё раз, – ей семьдесят два. Одной нельзя...

– Соберись уже, Марин. Ты на себя в зеркало давно смотрела? Андрей стоял у плиты в халате, размешивал ложкой кофе. Двадцать три года я слышала этот голос по утрам, но за последние три месяца он стал другим – не родным, а оценивающим, как будто меня по описи принимали. – И что не так? – я налила себе чай, села напротив. – Поправилась. Постриглась как пенсионерка. Очки эти на цепочке. Ты главбух, а не библиотекарша из села. Он усмехнулся в чашку. А я смотрела на его седые виски, которые он уже две недели как начал закрашивать чёрной краской из аптеки, и молчала...