Татьяна про семью

Маша сидела в кофейне на низком табурете, сын у груди. На стойке — три неубранных стакана. Артём стоял на улице, протирал кофемашину сухой тряпкой по сухому уже месту. Она посмотрела в окно. – Артём. Сходи к Сергею Игнатьевичу. К сапожнику. – Зачем? – Просто сходи. Скажи, у нас десять дней. Артём бросил тряпку. – Маш. У него свой договор. Его не касается. – Сходи. Он постоял. Потом снял фартук. Свернул вчетверо. Положил на стойку рядом с пустыми стаканами. – Что я ему скажу? Маша поправила сыну головку...

Тоня, фельдшер, держала фонарик в зубах. Батарейка садилась — луч жёлтый, дрожащий. На кушетке — Марина, схватки шли каждые три минуты. Окно стучало пургой. Свет не давали уже полтора часа. — Тоня, — Марина дышала через раз, — а если совсем без света? — Будет свет. — Когда? Тоня вынула фонарик изо рта. — Витька пошёл. На лыжах. — Какой Витька? — Степаныч. Один. По гребню. Марина закрыла глаза. На часах над дверью было пятнадцать тридцать пять. Стрелка дёрнулась. — Тоня. Мне страшно. — Мне тоже, девочка...

Любовь Сергеевна сидела за кухонным столом. Перед ней — серая канцелярская папка с резинкой. Внутри — четыре листа: распечатка статьи трёхлетней давности про сорванную свадьбу, тетрадный листок с двадцать одной цифрой, чек на триста пятьдесят тысяч и фото чужого потолка без трещины. Из зала донёсся голос мужа. — Люб, ты долго ещё? Футбол через пять минут. Она не ответила. В коридоре зашаркали тапочки. Сергей заглянул на кухню, посмотрел на папку. — Это что? Любовь Сергеевна за тридцать пять лет ему ни разу не врала...

Шестнадцатая комната общежития медсестёр. Среда, восемь вечера. Я стояла у окна, спиной к нему. На подоконнике — чайник, две чашки. В одной остыло. – Серёж, я беременная. Он молчал. Я считала про себя. Раз. Два. Три. До пятнадцати досчитала. – Галь. Сейчас не время. Я повернулась. Он сидел на моей кровати, локти на коленях, голова опущена. – А когда время? Он не ответил. Достал из кармана сигареты, встал, подошёл к форточке. Закурил. Не глядя на меня. – Таню нельзя волновать. Врачи сказали. Я взяла чашку с подоконника...

Телефон зазвонил в шесть утра. Любовь Сергеевна стояла в коридоре, надевала вторые рейтузы — на рынке минус восемнадцать. – Любонька, не разбудила? Я к тебе на рынок сегодня заскочу. Дочкино платьице привезу, она его уже не носит. – Ир, не надо. У меня шкаф полный. – Полный чего, Люб? Тех трёх халатов? Ты не спорь. Я тебе как сестра. В кухне стукнула трость. Артём вышел в дверях. – Мам, ты с тётей Ирой опять? Любовь Сергеевна прикрыла трубку ладонью. – Скажет – «не интересно». – А ты скажи: интересно без пакета или нет? В трубке голос Иры весело продолжал: – И ещё кое-что есть...

Окошко номер четыре. Девочка в белой блузке смотрит в монитор. – Любовь Андреевна, ваш кредит оформлен пятнадцатого января. Миллион двести тысяч. Под двадцать восемь процентов. Я держусь за край стойки. Двенадцать тонн картошки сегодня утром приняла – руки помнят, как поднимать. А тут дрожат. – Кто оформлял? Девочка смотрит в экран. – Менеджер вашего отделения. Седова Алина Викторовна. Я киваю. Спокойно так киваю. – А договор посмотреть можно? Она подаёт папку. Я открываю. На первой странице – моя фотография с паспорта...

Маршрутка трясло на гребёнке. Зинаида Тимофеевна сидела у окна, держа на коленях сумку с пустой пластиковой папкой — в район ехала за бумагой, обратно везла отказ. — Тёть Зин, чего нахмурились? Рядом сел сосед, фермер Бочаров, пахло соляркой. — Клуб у нас закрывают, Игнат. — Это как? — На продажу. Под коммерцию. Игнат снял шапку, помял в руках. — А дед мой его строил, между прочим...

Вечер пятницы. Сергей размешивал сахар в её кофе – два круга по часовой, один против. Он всегда мешал так. – Алён, потерпи ещё два года. Она смотрела на ложечку. – Ты прошлым летом то же самое говорил. – Тогда у старшего была олимпиада. В ординаторской пахло его одеколоном – тем, который она подарила на сороковой день рождения. Семь лет назад. – И я тебя люблю. Ты же знаешь. Алёна допила кофе. Поставила чашку на блюдце. Аккуратно. – Поедешь на трамвае? Хочешь, подвезу? – Сама. Он сворачивал к жене...

Антон сел на табурет в подсобке. Не снял халат. Смотрел в пол. Я постучала, вошла. Принесла стакан воды. Поставила на стол. – Антон Викторович, вы как. – Она правда вас знает? Со школы? – Знает. Он поднял глаза. У него лицо было детское — растерянное, как у мальчишки, которому объяснили, что подарок на день рождения был не от папы. – А что между вами было? Я посмотрела на него. На его потёртые часы. На халат с моей биркой на кармане. – Допейте воду. И идите, пожалуйста, в зал. У нас клиенты. Он не стал пить...

В автобусе пахло мокрой одеждой и валидолом. Алла Самойловна сидела у окна, холщовая сумка на коленях. Внутри — книга. Тяжёлая. Через проход бабушка с пакетом продуктов спросила: – До «Этюда» ещё долго? – Шесть остановок. – Музей какой? – Галерея. Выставка. Бабушка кивнула, отвернулась...

Лариса вышла на крыльцо в халате. Уже стемнело. Юра стоял у гаража. В руке — что-то блестящее, тяжёлое. – Ты куда на ночь глядя? – По делам, Лар. Спи. – Юр. Ты что задумал? Он повернулся. На лице улыбка, какой она у него не видела никогда...

Зинаида Павловна стояла у бочки на даче. Тетрадь в коричневой обложке, в руке — спичка. В кармане завибрировал телефон. Сын. – Мам, ты как? Ты на дачу поехала? – Да, сынок. Огород смотрю. – Чего ты одна? Я же говорил, в выходные приедем с детьми...