Предательство, Любовь и Прощение

– Опять воротник лёг криво. Тамара Сергеевна сняла очки на цепочке, подняла рубашку к свету и провела по шву большим пальцем. Туда, обратно. Будто судья по острию лезвия. – Мой сын ходит мятый. Люди же смотрят. Я стояла у доски и не поднимала глаз. Свекровь сидела на табурете у кухонной двери – каждую субботу пять лет подряд одно и то же. Приходила к одиннадцати, ставила сумку на тот же угол и принималась судить. С того самого дня, как я переступила этот порог женой Олега. Она взяла с плечиков вторую рубашку, голубую, его рабочую, и поднесла к окну...

– Послушайте, какая у нас писательница, – Олег держал мою тетрадь двумя пальцами, будто грязную тряпку. Он стоял посреди кухни, и за столом сидели его друзья. Двое партнёров по сервису, их жёны. Все уже выпили, лица красные, благодушные. Я писала с юности. Тихо, в стол, в тетради с жёсткой обложкой. Бросила филфак на четвёртом курсе, когда родилась Аня, и с тех пор только эти страницы оставались моими. Все эти годы рядом с этим человеком я никому их не показывала. Даже ему. А он нашёл. Залез в нижний ящик комода, где у меня лежит старая жёлтая соска нашей дочери, и достал тетрадь из-под белья...

– Ну есть другая. И что теперь – вешаться? Сергей сказал это так, как говорят про прорванную трубу. Будто речь о бытовой неприятности, которую жена сама должна решить. Я сидела напротив него за нашей кухней, тёмной от майского вечера, и держала в руке распечатку со счёта. Тридцать тысяч ушли пятнадцатого числа на чужую карту. Я заметила, потому что веду семейный бюджет двадцать семь лет. – Сергей, кто такая Алина Викторовна? Он поморщился, как от изжоги. Снял свои часы – мой подарок на пятьдесят, серебряные, с гравировкой «С...