Те самые истории 📖

Алла Викторовна наливала чай в фарфоровую чашку, когда услышала стук в дверь. Негромкий, деликатный — три удара с паузой. Словно гость не хотел потревожить, но очень надеялся быть услышанным. Она поставила чайник на подставку и прислушалась. За окном темнело — октябрьские сумерки наступали рано, а в её квартире на первом этаже старого дома всегда было особенно сумрачно. Запах свежезаваренного липового чая смешивался с ароматом старых книг и воска — Алла любила зажигать свечи по вечерам. Стук повторился...

Кирилл Меркурьев торговал старыми вещами двадцать три года. За это время через его руки прошли тысячи предметов — каждый со своей историей, каждый пропитан чьей-то жизнью. Он научился чувствовать энергию вещей, как другие чувствуют запахи. Медные самовары источали терпкую горечь разлук. Фарфоровые статуэтки пахли застывшим счастьем. А старые зеркала всегда молчали — и это пугало его больше всего. В то июньское воскресенье на блошином рынке «Удельная» пахло пылью, прелыми книгами и дешевым кофе из пластиковых стаканчиков...

Первой заметила Ксения Воронцова. Просто потому, что привыкла проверять постель дочери по утрам — с тех пор, как Варе исполнилось шесть, девочка часто просыпалась с мокрыми волосами. Врачи разводили руками: анализы в норме, щитовидка в порядке, просто особенность организма. Но в то утро на белой наволочке лежало что-то другое. Длинные седые волосы, почти серебристые в утреннем свете. Штук двадцать, не меньше. Ксения подняла один — жесткий, толстый, явно не детский. — Варя, это откуда? Дочка сидела за столом, уплетая кашу, и даже не подняла головы...

Тридцать лет работы свадебным фотографом научили его видеть любовь в каждом кадре. Но то, что он увидел в проявочной комнате холодным ноябрьским утром, заставило его руки дрожать. Валентин Морозов всегда чувствовал запах старых фотографий в своей студии — смесь химикатов, времени и чьих-то забытых воспоминаний. На снимках со свадьбы Андреевых, в самом углу кадра, едва различимо, стояла девушка в белом платье. Не гостья — он знал всех приглашенных. Не случайный прохожий — церемония проходила в закрытом загородном доме...

Когда прошлое зовёт из глубины, не каждый способен устоять Эвелина Крестовская вернулась в Медвежий Угол через тридцать лет. Не по своей воле — по завещанию тётки Агафьи, которая оставила ей дом с участком и странную приписку: «Береги колодец. Он помнит всех». Деревня встретила её тишиной. Даже собаки не лаяли — только ветер шуршал сухими листьями по пустым дворам. Дома стояли, как заброшенные декорации, с заколоченными окнами и покосившимися крышами. — Здесь теперь мало кто живёт, — объяснила Марфа Петровна, единственная соседка...

Когда судьба отмеряет женщинам одинаковый срок Евдокия Пугачева впервые услышала о семейном проклятии в день своего тридцатилетия, когда бабушка Феврония позвала её к себе в комнату с затянутыми плотными шторами. — Садись, дитё, — старуха указала на табуретку возле кровати. — Пора тебе знать правду. Пахло лавандой и чем-то ещё — кислым, застоявшимся. Евдокия поморщилась. Бабушкина комната всегда вызывала у неё странное беспокойство, словно воздух здесь был пропитан чужими тайнами. — Какую правду, бабуля? Феврония достала из-под подушки истрёпанную тетрадь в клеёнчатой обложке...

Эвелина впервые увидела дом в субботу, когда солнце клонилось к закату и бросало длинные тени на заросшую аллею. Особняк стоял в конце улицы, словно забытый временем — трёхэтажный, с башенкой и верандой, опоясанной ажурными перилами. Но больше всего поражали окна. Все они были зеркальными, отражая небо и облака так, что казалось, будто дом смотрит сотней серебристых глаз. — Странное место для семейного гнездышка, — пробормотала она, доставая ключи из сумочки. Риэлтор предупреждал, что дом долго пустовал...

Первое письмо пришло в дождливый октябрьский вторник, ровно через месяц после похорон. Лидия Серафимовна стояла у окна кухни, помешивая остывший чай, когда почтальон Гриша протиснулся через калитку с привычным скрипом. Дождь барабанил по жестяной крыше веранды — тот самый звук, под который Владислав любил читать вечерами. Теперь этот звук резал слух, как напоминание о пустом кресле в гостиной. — Лидия Серафимовна, вам письмо! — крикнул Гриша, размахивая жёлтым конвертом. — Необычное какое-то. Лидия вытерла руки о фартук и вышла на крыльцо...

Некоторые семейные реликвии лучше не трогать. Особенно те, что хранят в себе чужие тайны. Милана Августовна сложила последнюю тарелку в буфет и оглядела опустевшую столовую. После поминок по бабушке Серафиме дом казался особенно тихим — даже старые половицы не скрипели под ногами, словно тоже скорбели. Она устало провела ладонью по столу, ощущая под пальцами гладкую поверхность дуба. Этот стол помнил три поколения их семьи: детские дни рождения, новогодние ужины, последние разговоры с мужем перед его отъездом в командировку, откуда он так и не вернулся...

Валерия Николаевна никогда не верила в приметы. До той ночи. Она шла по Гончарной улице, где каждый камень мостовой помнил её детство. Здесь когда-то стоял дом бабушки Серафимы — женщины строгой, но справедливой, знавшей толк в травах и старинных поверьях. Дом снесли лет десять назад, но запах её яблочных пирогов всё ещё витал в воздухе октябрьскими вечерами. «Лера, запомни», — говорила бабушка, перебирая чётки из рябины. — «По старой мостовой ночью никогда не делай ровно семь шагов. Шесть можно, восемь можно, а семь — нет...

Вечер начался обыденно. За окном шёл редкий дождь, разбивая на стекле мутные разводы. Андрей поднялся по скрипучим ступеням на второй этаж: привычно усталый, с тяжестью в висках и неизменным желанием тишины. В прихожей пахло сушёной ромашкой, смешанной с запахом женского крема – Ирина всегда оставляла свои баночки на полке, не обращая внимания на его раздражённые просьбы. Казалось бы, ещё один простой вечер в безмятежной буре семейных будней. А потом всё разрушилось от одного пичкающего звука. Сообщение пришло на её телефон...

Поздний ноябрь, ледяной дождь, мутный закат — город будто под колпаком. В маленькой кухне старого дома на окраине Оливия молча разрезает лимон, слушая, как капли бьют по подоконнику. Она ловит себя на мысли, что с утра ни разу не улыбнулась. В коридоре раздается тихий скрип — это Ирма, свекровь. Неслышно как призрак, она оказывается за спиной, будто бы случайно. Оливия вздрагивает, но не оборачивается — Ирма умеет входить так, что ее шаги растворяются в шуме дома. — Ты чайник не долила, — замечает Ирма почти шепотом, но в этом шепоте чувствуется властность...