Тонкие струны души: музыка сердца.

Зинаида Петровна пересчитала деньги в третий раз. Сто тысяч долларов ровными, хрустящими пачками лежали в ворохе нижнего белья, в том самом ящике комода, где приличные женщины хранят шерстяные носки. Деньги были везде. В шкатулке с бабушкиными серьгами, в тайнике за картиной «Три медведя», даже в морозилке, заботливо укутанные в фольгу, словно гигантский кусок лосося. А счастья не было. Был только огромный, как этот самый особняк, холод внутри. Она закрыла ящик комода и посмотрела на себя в трюмо...

Четыре месяца. Сто двадцать два дня. Две тысячи девятьсот двадцать восемь часов, если считать с той минуты, когда я подписал договор и оставил его в этой палате. Я не курю уже пятнадцать лет, но каждый раз перед входом в пансионат «Тихая пристань» я покупаю пачку «Лаки Страйк». Курю сигареты одну за другой на скамейке у крыльца, пока пальцы не начинают пахнуть так же, как пахли руки отца, когда он возвращался с работы. Он был сварщиком. Я смотрю на красный кирпич этого здания и думаю: это и есть та самая вода...

Она поймала себя на том, что считает шаги. От кухонного стола до окна — шесть шагов. От окна до дивана — четыре. От дивана до двери в прихожую — три. Квартира, которую они с Андреем брали в ипотеку, когда родилась старшая, вдруг стала невыносимо маленькой. Или невыносимо большой. Люба никак не могла решить. Дети разлетелись. В прямом смысле слова: дочь учится в Питере, сын в Москве. Гнездо, которое она вила восемнадцать лет, выстилая его пухом забот, теплом ужинов, криками «сделай уроки» и запахом свежего борща, опустело...

Пролог. Теория объятия Это история не про слова. Она про тишину, которая бывает только между двумя людьми, когда музыка уже началась, а тела еще только ищут друг друга. Говорят, танго — это горизонтальное желание, выраженное вертикально. Чушь. Танго — это разговор. Самый честный разговор в мире, потому что в нём невозможно соврать. Можно надеть маску на лицо, но тело... тело всегда говорит правду. Оно дрожит, когда страшно. Оно напрягается, когда больно. Оно тает, когда хочется довериться. Хорхе...

Тимур стоял в углу спортзала, вжавшись спиной в крашеную стену, и смотрел, как вбегают собаки. Их было три. Пушистые, большие, с мокрыми носами и висячими ушами. Они влетели в зал, будто здесь и жили, будто всегда здесь было шумно, мокро и пахло счастьем...

Начало тут... ЧАСТЬ 2 Он увидел её через два года. Случайно. В торговом центре. Обычный субботний день, обычный кофе на вынос, обычный лифт, который открылся — и она стояла там. Лера. Та же стрижка. Те же серьги, которые он дарил на годовщину. Другие глаза. Она посмотрела на него и не узнала сначала. Скользнула взглядом, равнодушно, как когда-то. Потом всмотрелась. И Антон увидел, как меняется её лицо. — Антон?.. Боже, сколько лет. Он кивнул. Не улыбнулся. — Привет, Лера. Она растерялась. Это было видно: пальцы теребили ремешок сумки, она переступила с ноги на ногу...

Рассказ без прикрас, с жесткой правдой, которую так боятся увидеть те, кто привык путать слова «добиваться» с «унижаться». Она смотрела сквозь него. Это открытие пришло не сразу. В первый год брака Антон думал, что у Леры просто такой взгляд — уставший, расфокусированный, словно она всегда находится немного за пределами комнаты, даже когда стоит у плиты. Он списывал на нагрузку: юристы в крупных фирмах действительно выматываются. Он списывал на характер: она всегда была сдержанной, даже холодной...

Дождь стучал в панорамное окно нашей спальни, но его звук тонул в моем новом плейлисте — том самом, что составил для меня он. — Твоя душа звучит минором в дождливые дни, принцесса, — сказал он, и его губы коснулись моей шеи, когда он вручал мне наушники. Теперь каждый раз, когда начинался дождь, я слушала эту музыку. Автоматически. Максим. Настоящий Мужчина. Так он представился мне два месяца назад в бутике, где я тупо пялилась на сумку, которую никогда бы не купила. Он купил её. Просто так. «Потому что твои глаза стали круглыми, как у ребёнка, и я не смог этого вынести»...

Они убивали себя по-разному. Сергей — сигаретами. Каждое утро он выходил на балкон, вдыхал холодный воздух и подносил к губам тонкую белую палочку. Первая затяжка была священнодействием, горьким, едким причастием. Легкие расширялись, принимая яд, мозг на секунду просветлялся, и он смотрел на спальный район, на одинаковые коробки домов, и чувствовал себя чуть выше, чуть отстраненнее от этого мира. Курение было его личным, тихим бунтом против утра, против дня, против самого себя. Елена, его жена, убивала себя вином...

Дождь барабанил по крыше серебристого «Шевроле», за которым я следил уже три дня. Внутри машины пахло старым кофе и влажным плащом. Через лобовое стекло был виден уютный двухэтажный дом в пригороде — жилище семьи Воронцовых. Игорь Воронцов, мой клиент, сидел рядом вчера вечером, нервно постукивая пальцами по бардачку. — Она стала другой, Марков. Поздно возвращается, шепчет по телефону, а когда я вхожу в комнату — замолкает. Найдите её любовника. Теперь я наблюдал за его женой, Еленой. Она только что вернулась из бутика, но вместо того чтобы зайти домой, села в свой хэтчбек и поехала...

Палата №407 погрузилась в тревожную предрассветную дремоту. Четыре женщины. Четыре судьбы, чьи нити сплелись в один узел на этих больничных койках в одной палате под мерный стук кардиомониторов. У окна — Анна, двадцатилетняя, вся в слезах и смятении. Ее парень, узнав о беременности, исчез, сменив номер. Напротив — Марина. Безупречный маникюр, дорогой халат, ноутбук на коленях. Деловая львица, которая даже схватки, кажется, воспринимает как дедлайн. Муж в командировке, обещает прилететь «к самому процессу»...

Телефон лежал меж ними на кухонном столе, как нейтральная территория, как минное поле. Черный, немой экран отражал потрескавшийся плафон и их молчаливые силуэты. Марина смотрела в окно, где медленно гасли краски осеннего дня. Сергей методично перебирал крошки на столешнице, строя из них бесформенную кучку. — Позвони мне… или я тебе, но надо обязательно созвониться, ладно? — ее слова, брошенные утром в коридоре, перед его уходом на работу, все еще висели в воздухе, густые, как запах гари. Она сказала это быстро, натягивая пальто, не глядя ему в глаза...