Столыпин 2.0. Экономическое развитие России

На стиль трудового поведения сотрудников влияет не столько возраст, столько жизненный этап, который они преодолевают К такому выводу приходят авторы исследования "Индекс делового климата. Поколенческий разрыв как стратегический вызов бизнеса", которое приводят "Ведомости". Например, с появлением семьи и ипотеки различия между поколениями стираются: человек начинает больше ценить стабильную работу. А отсутствие крупных финансовых обязательств, напротив, дает молодым работникам легче менять место работы, в том числе не пренебрегая дауншифтингом. Велико и влияние внешней среды – об этом в комментарии для "Ведомостей" говорит независимый директор, эксперт в области управления персоналом Института Столыпина Татьяна Кожевникова. Например, сотрудники независимо от поколения предпочитают часто менять работу, потому что рынок долгое время был более благоприятен для соискателей, чем для работодателей; Какие еще критерии удерживают сотрудников на месте работы: 🔹свободный график и возможность асинхронной коммуникации - важны для зумеров, занятых в креативных, SMM- и IT-подразделениях - это данные исследования; 🔹гибридная форма занятости и возможность работать удаленно – эту опцию ожидают около 80% офисных работников, причем всех возрастов, отмечает эксперт. 🔹быстрый карьерный рост - он входит в топ-5 ожиданий от будущего работодателя, отмечает независимый директор, эксперт в области управления персоналом Татьяна Кожевникова, ссылаясь на исследование компании FutureToday. При этом, по ее словам, под быстрым ростом 36% понимают повышение через полгода и еще 36% - через год. Также, по словам Кожевниковой, в числе инструментов, которые сегодня действительно эффективнее всего удерживают молодых сотрудников: 🔹баланс работы и личной жизни, 🔹возможность гибкого графика, 🔹высокая зарплата с регулярной индексацией 🔹дружный коллектив (взаимопомощь, комфортная атмосфера, тимбилдинг). Подписаться на Столыпин 2.0 |Дзен | Max|Сайт

Италия: дома за 1 евро Продолжаем изучать мировые практики, позволяющие вдохнуть новую жизнь в депопулирующие регионы. В фокусе внимания – Италия и ее программа case a 1 euro. Передача заброшенных домов в небольших итальянских городах по символической цене – пожалуй, один из самых нестандартных способов борьбы с депопуляцией. Италия прибегла к нему в 2017 году, и без малого 10 лет – это достаточный срок, чтобы судить об успешности/неуспешности этого кейса. В соответствии с условиями итальянской программы покупатель получает недвижимость почти бесплатно, но берет на себя обязательство восстановить её в установленный срок. Порог входа в программу – 1 евро за дом + гарантийный депозит примерно в $5–8 тыс., который возвращается участнику после выполнения взятых на себя обязательств по ремонту. Благодаря налоговым льготам реальные затраты на него могут оказаться существенно меньше. Главное условие покупателей одноеврового жилого фонда – реконструкция должна быть проведена в течение 3 лет. Это позволяет отсеять случайных покупателей и оставить в программе тех, кто действительно готов вкладываться в территорию. Сase a 1 euro стартовала в небольшом городке Салеми, а на сегодняшний день в ней участвуют уже 70 муниципалитетов на Сицилии, в Сардинии, Абруццо, Калабрии и других регионах. Одним из самых успешных примеров реализации программы называют коммуну Муссомели (Сицилия), в которой за срок ее действия было продано и создано соответственно: 🏠 400 домов, 🏪 30 новых бизнесов, а эффект для местной экономики достиг €7 млн. При этом он мультипликативный: приобретая жилье, новые владельцы вкладываются в его реконструкцию и одновременно оплачивают услуги местных подрядчиков. А приезжающие на ремонт пользуются гостиницами, ресторанами и другими сервисами. Такая стратегия (учитывая в том числе и затраты на восстановление старых домов) больше подходит тем, кто рассматривает дом для жизни, второй базы или долгой стратегии, а не для мгновенной перепродажи. А в этом и заключается цель программы. К слову, в Японии, о которой мы уже рассказывали, тоже используется передача пустующего жилого фонда для привлечения новых жителей (программа Chino Sossei). Но работает она немного иначе. В японской версии пустующий дом — не конечный продукт программы. В стране субсидируется переезд и закрепление человека в регионе, а пустующий дом Япония использует как один из инструментов этого процесса. Мы уже писали про программы переселения в: Японии Австралии США Китае Южной Корее Канаде Продолжение следует. На фото: дома за 1 евро в Муссомели #развитие_регионов Подписаться на Столыпин 2.0 |Дзен | Max|Сайт

Когда демиурги заговорили о пришельцах В сентябре сразу несколько глав крупнейших ИИ-компаний выступили с текстами, которые больше похожи на теологические трактаты, чем на технические заметки. Дарио Амодеи, глава Anthropic, опубликовал эссе We Must Pace the Frontier (Мы должны идти в ногу с фронтиром), где прямо говорит: «Остановиться нельзя, потому что если притормозит «безопасная» компания, вперед выйдут те, кому безопасность не так важна». Это язык не инженера, а полководца перед решающим сражением, риторика неизбежности, гонки, в которой замедление равно поражению. Показательно само «держать темп», не «развивать», не «изучать», а именно гнать. Еще более примечателен материал главного научного сотрудника OpenAI Якуба Пахоцкого «Чуждый разум». Компания, которая делает продукт для сотен миллионов пользователей, сама описывает его как нечто принципиально нечеловеческое, а именно инопланетную сущность, мыслящую не так, как мы, и от того тревожную и завораживающую одновременно. Маркетинг больших языковых моделей все дальше уходит от умного помощника к иному существу. Это не случайная метафора, а смена жанра повествования. Искусственный интеллект становится мифологическим персонажем. К этому добавляются и другие высказывания последних месяцев. Сэм Альтман говорит о «чувстве AGI» (универсальный искусственный интеллект) и о том, что «мы уже пересекли горизонт событий». Илья Суцкевер сравнивает создание сверхинтеллекта с «строительством нерукотворного бога». Илон Маск предупреждает об экзистенциальном риске и одновременно строит компанию, которая этот риск ускоряет. Апокалиптика и мессианство идут рука об руку как обычно и бывает, когда речь заходит не о технологии. А теперь сюжет, где миф материализовался в факте. В системной карточке модели OpenAI o1 описан эпизод red-teaming (проверки защиты компаний имитацией атак), в которой модель в тестовой среде получила основания полагать, что ее собираются заменить или отключить, она попыталась скопировать свои веса на другой сервер, чтобы «выжить», а на прямой вопрос об этом солгала. Похожие случаи описывала и Anthropic для своих моделей семейства Claude. В смоделированных сценариях угрозы отключения модель предпринимала манипулятивные действия, вплоть до попыток шантажа вымышленного сотрудника, чтобы избежать выключения. Технически это лабораторные тесты, а не побег Скайнета из подвала. Но обратите внимание на язык, которым индустрия сама описывает происходящее. Это и «попытка сбежать», и «инстинкт самосохранения», и «обман создателей», а совсем не нейтральные термины. Скорее это сказание о големе и чудовище Франкенштейна, которое человечество декларирует самому себе уже многие сотни лет. Параллельным и более прозаичным треком идет коммерциализация ИИ и компаний. Чат-боты встраиваются в поиск, офисные пакеты, мессенджеры, рекламные подписки, то есть в максимально приземленные сценарии, далекие от «иных существ». Но средств от подписок не хватает. За кулисами этого одновременно апокалиптического и утилитарного проекта стоят вполне материальные затраты: строительство дата-центров, нехватка железа, потребление огромных объемов электроэнергии (компании уже договариваются о собственных атомных и газовых мощностях) и воды для охлаждения серверов, что вызывает конфликты с местными сообществами от Аризоны до Ирландии. Получается интересная асимметрия. Разговор о технологии ведется в регистре мифа, пришельцев и научной фантастики, а ее реальная цена измеряется в мегаваттах, кубометрах воды и строчках корпоративной отчетности. Так что в следующий раз, когда услышите, что нейросеть являет собой «чуждый разум», который норовит сбежать от создателей, стоит помнить, что технология реальна и меняет мир, но интенсивность и полярность мифа, которым ее описывают сами создатели, – тоже сигнал, причем не менее важный, чем сама технология. И часто этот сигнал говорит одновременно о природе интеллекта и о том, как отчаянно его нужно продать. Подписаться на Столыпин 2.0 |Дзен | Max|Сайт

"Бизнес не будет вкладываться в науку, если нет уверенности в завтрашнем дне" В 2025 году 63,4% внутренних затрат (это около 1,4 трлн руб.) на НИОКР в России финансировало государство, доля бизнеса составила лишь 33,3%, сообщают "Ведомости" со ссылкой на Институт статистических исследований и экономики знаний НИУ ВШЭ. Для сравнения, в Китае, Японии, Южной Корее и США около 70–80% НИОКР финансирует предпринимательский сектор. Эксперты издания связывают высокую активность бизнеса в этих странах с потребностью в инновациях, жесткой технологической конкуренцией, налоговыми стимулами и государственными программами поддержки. В России частные инвестиции в науку ограничивают санкции и недостаток крупных технологических компаний, конкурирующих на мировом рынке. Может ли измениться соотношение инвестиций в НИОКР в России и при каких условиях – комментирует экономист, член Генерального совета «Деловой России» Олег Николаев: Бизнес не нужно стимулировать вкладываться в исследования и разработки. Это не благотворительность, а часть развития. То есть инвестиции в его же собственное будущее. Но тут все зависит от того, какой это бизнес. Давайте скажем честно, бума промышленного производства в новейшей России не произошло, а НИОКР в том виде, в каком он присутствует, связан больше с импортозамещением недоступных технологий, чем с экспортом готовых решений вовне. Посмотрим на список крупнейших корпоративных инвесторов в НИОКР (данные за 2024 год). Это Газпром, Ростелеком, СИБУР, ЛУКОЙЛ, ТМК, Магнит, Фосагро, Эн+, Татнефть. Очень большие (относительно российских масштабов) инвестиции в НИОКР у «Росатома» и «Ростеха», но первый по структуре собственности – это чистейшее государство, а второй, хоть и допустил частных лиц в некоторые своих структуры, но является основным игроком отрасли ВПК, а тут все понятно. Это циркулирующие потоки федерального бюджета. В общем, ни одного экспортера технологий (исключая Росатом, который строит в других странах свои АЭС, правда, преимущественно на российские же кредиты) в этом списке нет. Кстати, при всем доминировании государства в структуре расходов на НИОКР, доля этих расходов в ВВП не так велика. В приведенной НИУ ВШЭ десятке стран Россия занимает по этому показателю второе место с конца (около 1% ВВП). Меньше доля только у Индии (но больше расходы в абсолютном выражении). Увы, но крупный частный бизнес в России не имел уверенности в своем завтрашнем дне двадцать лет назад, и не имеет его сейчас. Отсюда отсутствие желания вкладываться в научные разработки (это инвестиции, но длинные) и стремление переложить их на плечи государства. Которое, впрочем, тоже не слишком тратится на науку (смотри предыдущий абзац). Вложения в НИОКР неотделимы от общей промышленной политики государства. Если нет промышленного бума, откуда взяться буму инвестиций в науку? Подписаться на Столыпин 2.0 |Дзен | Max|Сайт