Реки чувств | Екатерина Андреева

Роман Сергеевич Ковалёв не верил в судьбу. В его мире всё подчинялось логике: алгоритмы, код, структуры данных. Даже любовь, как он считал, это всего лишь химия мозга, которую можно просчитать и оптимизировать. Поэтому когда коллега Денис на корпоративе, в пятницу вечером, показал ему новое приложение знакомств, Роман только усмехнулся. — «Последний шанс»? — он покачал головой, отпивая тёплое пиво. — Серьёзно? Маркетологи совсем обнаглели с этими названиями. — Да погоди ты, — Денис пододвинул свой телефон ближе...

Алексей не верил в любовь. Точнее, он верил в её существование — так же, как верил в существование динозавров: когда-то это было, но давно вымерло. В тридцать два года он успел пожить с тремя девушками, расстаться без особой драмы и прийти к выводу, что все эти романтические истории — просто химия мозга и социальная условность. Фотографией он занимался профессионально. Снимал корпоративы, свадьбы (с внутренней усмешкой), рекламу для местных кафе. Работа приносила деньги, но душу не грела. Алексей часто думал, что его фотографии похожи на него самого — технически выверенные, но холодные...

Это не было похоже на физическое движение. Скорее — на падение. Или взлёт. Или и то, и другое одновременно. Вокруг бушевал вихрь света и тени. Обрывки изображений проносились мимо, как кадры старой киноплёнки, прокручиваемой на бешеной скорости. Ирина видела лица. Сотни, тысячи лиц. Свои собственные — разных возрастов, разных эпох. Себя в длинном платье XIX века. В строгом костюме 1940-х. В джинсах и свитере наших дней. Видела Сергея рядом с собой в каждом времени. Как они встречались. Влюблялись...

Марина нашла рукопись в самом дальнем углу букинистического магазина «Старая страница», куда зашла случайно, спасаясь от дождя. Она работала редактором в небольшом издательстве, специализирующемся на переизданиях забытых книг, и привыкла чувствовать старую бумагу носом — буквально. Запах пыли, типографской краски и времени всегда притягивал её сильнее любых духов. Рукопись лежала в картонной коробке, перевязанной выцветшей лентой. Без обложки, без имени автора. Только выцветшие чернила на желтоватой бумаге и неровный почерк — кто-то писал быстро, торопливо, словно боялся не успеть...

Ирина стояла, вцепившись в дверную ручку, и смотрела на человека, который секунду назад был только отражением. Невозможным видением из старинного зеркала. А теперь он стоял на её пороге. Живой, настоящий, чуть запыхавшийся после подъёма по лестнице. — Извините за ранний визит, — он неловко улыбнулся. — Сергей Крылов, искусствовед. Вы, наверное, удивлены... — Вы... — Ирина не могла выдавить из себя ни слова. Голова кружилась. — Вы были... в зеркале. Первую часть рассказа читайте здесь: https://dzen...

Когда Вера впервые увидела этот дом, её будто током ударило. Она ехала к сестре в деревню и заблудилась на просёлочных дорогах. Навигатор молчал, телефон показывал полное отсутствие связи, а за окном уже сгущались сумерки. И вот тогда, на перекрёстке трёх дорог, она увидела его — старинный деревянный дом с резными наличниками и высоким крыльцом. Странно, но Вера сразу почувствовала, что видела этот дом раньше. Где-то в детстве, в каком-то сне или воспоминании. Она остановила машину и вышла. Вечерний ветер трепал её волосы, принося запах полыни и чего-то ещё, незнакомого и тревожного...

Дмитрий приехал в Еловку в конце октября, когда деревья уже сбросили половину листвы, а по утрам на лужах появлялась тонкая корочка льда. Москва осталась позади — вместе с пустой квартирой, незаконченной рукописью и бессонными ночами, когда он лежал с открытыми глазами и думал, что больше никогда ничего не напишет. Депрессия — так назвал это врач. Выгорание — сказал издатель. Дмитрий называл это проще: пустота. Словно кто-то вынул из него всё живое и оставил только механизм, который ходит на работу, ест, спит, но не чувствует ничего...

Антон приехал в Светлово в конце сентября, когда дни стали короткими, а ночи — длинными и холодными. Деревня затерялась где-то между Тверью и Ярославлем, окруженная лесами и полями, словно мир забыл о её существовании. Именно поэтому он и выбрал это место. Прошло восемь месяцев с того дня, как Лена умерла. Восемь месяцев пустоты, бессонных ночей и бессмысленных дней. Друзья говорили, что время лечит. Психолог твердила о принятии. Но Антон не мог принять того, что её больше нет. Не мог смириться с...

Ирина прошла мимо антикварной лавки на Маросейке уже в третий раз за неделю. И каждый раз замедляла шаг у витрины, где среди потускневших самоваров, фарфоровых статуэток и пожелтевших книг стояло оно — зеркало в тяжёлой бронзовой раме. Рама была покрыта затейливым орнаментом: виноградные лозы переплетались с розами, между лепестками прятались крошечные птицы, а по углам застыли четыре ангела с печальными лицами. Но не рама притягивала взгляд. Само стекло словно светилось изнутри каким-то особенным, тёплым светом, совсем не похожим на холодный блеск современных зеркал...

Алексей переехал в приморскую деревню в конце сентября, когда туристы разъехались, а море стало свинцовым и неприветливым. Он снял маленький домик на самом краю обрыва — две комнаты, печка и мастерская с огромным окном, выходящим на залив. В Москве он потерял всё. Жену, которая ушла к другому. Вдохновение, которое высохло, как русло реки в засуху. Заказы, которые перестали поступать, потому что его картины стали пустыми, бездушными. Галерея разорвала контракт. Друзья стали избегать встреч — никто не любит чужую боль, она заразна...

Моя подруга Людка всегда была серьёзной. Даже в школе, когда мы дурачились на переменах, она сидела с учебником и готовилась к следующему уроку. Потом институт с красным дипломом, работа в банке, карьера, квартира, машина. Всё по плану. Замуж вышла в тридцать за Олега, успешного адвоката. Родила двоих детей. Идеальная жизнь со стороны. А потом что-то сломалось. Дети выросли и уехали учиться в другой город. Олег стал пропадать на работе до ночи. Людка осталась одна в большой квартире. Звонила мне всё чаще...

Когда умер мой Петя, я думала, что жизнь закончилась. Сорок лет мы прожили вместе, и вдруг пустота. Дети давно разъехались по своим семьям, внуки приезжают по праздникам. Одна я осталась в трёхкомнатной квартире. И попугай Гоша. Гошу мы купили ещё двадцать лет назад. Петя хотел завести собаку, а я боялась, что не справлюсь с уходом. Вот и остановились на попугае. Продавец в зоомагазине уверял, что жако живут по пятьдесят лет и говорят лучше всех. Не обманул. Гоша действительно говорил. Причём так, что иногда становилось не по себе...