Реки чувств | Екатерина Андреева

Валентина Ивановна всю жизнь ценила тишину. Шестьдесят восемь лет прожила без лишнего шума, без суеты, без болтовни. Телевизор включала раз в неделю — новости посмотреть. Радио не слушала принципиально. С соседями здоровалась коротко: кивнула — и мимо. А тут племянница Лариска приехала из Сочи, притащила клетку с попугаем. — Тётя Валя, ну возьмите Кешу! Мы в Испанию переезжаем, его не пустят через границу. Он умный, разговорчивый, вам веселее будет! — Мне и так весело, — буркнула Валентина Ивановна, глядя на ярко-зелёную птицу с подозрением...

Антон сидел на подоконнике съёмной квартиры в Питере и смотрел на дождь. Капли стекали по стеклу, сливаясь в мутные ручьи, и казалось, что весь мир растворяется в этой серой воде. Внутри было пусто. Не больно, не грустно — просто пусто, как в заброшенном доме, где давно никто не живёт. Раньше Антон работал звукорежиссёром. Записывал музыку, создавал саундтреки для фильмов, ловил звуки города и превращал их в искусство. Но полгода назад что-то сломалось. Он перестал слышать. Не в буквальном смысле — уши работали исправно...

Мы с Сергеем Петровичем познакомились еще в училище. Оба приехали из провинции — он из Тамбова, я из Курска. Сергей был парнем крепким, широкоплечим, с такими руками, что мог гвоздь согнуть. А я — худой, долговязый, в очках. Казалось бы, что нас может связать? Но судьба распорядилась иначе. Мы оба мечтали о настоящем деле, о работе, где можно почувствовать себя мужиком. После училища нас распределили на лесозаготовки в Якутию. Деньги там платили хорошие, а для нас, молодых и голодных до жизни, это было главное...

Вера приехала в отцовский дом в конце октября, когда деревья уже сбросили листву, а небо затянуло серой пеленой. Развод с Игорем оставил в душе не боль — хуже: пустоту, словно кто-то вынул изнутри что-то важное и не вернул обратно. Дом встретил её скрипучими половицами и запахом сырости. Отец умер три года назад, и с тех пор здесь никто не жил. Вера ходила по комнатам, открывала шкафы, перебирала старые вещи — пыталась занять руки, чтобы голова не думала. На третий день она вышла во двор. Участок зарос лопухами и крапивой по пояс...

Дмитрий Пономарев стоял у окна ординаторской и смотрел на ночной город. Москва светилась тысячами огней, равнодушная к человеческим трагедиям. Он держал в руках чашку остывшего кофе и пытался не думать о том, что через два часа ему предстоит самая важная операция в жизни. Нет, не самая сложная. Он делал и более трудные вмешательства — удалял опухоли мозга, оперировал аневризмы, спасал людей после тяжелейших травм. Сорок два года, двадцать лет хирургической практики, заведующий отделением нейрохирургии одной из лучших клиник страны...

Старый пёс сидел на автобусной остановке уже восьмой день подряд. Шерсть на боках свалялась комками, левое ухо было разорвано — след недавней драки с бродячей сворой. Но он не уходил. Каждый раз, когда подъезжал автобус номер 47, пёс вставал. Смотрел на выходящих пассажиров. Принюхивался. Искал единственный запах среди сотен чужих. Не находил — и снова ложился на холодный бетон. Его звали Рыжий. Просто Рыжий. Кличку дал ему дед Василий двенадцать лет назад, когда нашёл щенка в коробке возле помойки...

Стою под его окнами в старой толстовке брата. Волосы собраны в небрежный хвост, на носу — очки для зрения, которые обычно прячу в сумку. Никакого макияжа. Никаких фильтров. Просто я. Ты думал, я не смогу показаться без маски? Смогла. Всё началось три месяца назад на выставке современного искусства. Я пришла туда ради контента — в бежевом костюме, с идеальной укладкой и новой сумкой, которую две недели выпрашивала у папы. Мой телеграм-канал о стиле жизни набирал обороты, подписчики требовали красивой картинки...

Игорь свернул не туда где-то после Выборга. Телефон сдох ещё час назад, а навигатор упорно показывал серое пятно вместо карты. Дорога вела вдоль залива, петляя между соснами и валунами. Он ехал уже минут сорок, когда впереди показался маяк. Старый, каменный, с облупившейся красной полосой на башне. Вокруг — ни души. Домик смотрителя стоял рядом, из трубы шёл дым. Игорь припарковался и вышел. Ветер с залива бил в лицо, пахло водорослями и дождём. — Эй! — крикнул он. — Есть тут кто? Дверь домика открылась...

Ноябрьский вечер накрыл город серой пеленой. Дождь барабанил по крышам, превращая дворы в грязное месиво. Людмила Сергеевна торопилась домой, прижимая к груди сумку с продуктами. Пятьдесят восемь лет, бухгалтер на пенсии, вдова уже семь лет. Дети выросли, разъехались по своим городам — сын в Москве, дочь в Питере. Звонят по праздникам, присылают деньги. А она живет одна в двухкомнатной квартире на четвертом этаже панельной девятиэтажки. Подъезд встретил привычным запахом сырости и кошачьей мочи...

Марина ненавидела закрывать библиотеку. Не саму работу — нет. Проверить читальный зал, выключить свет, запереть тяжёлую дверь с облупившейся краской. Всё это занимало минут пять, не больше. Дело было в другом: после закрытия начиналась её настоящая жизнь. Та, где никого нет. Где квартира встречает тишиной, холодильник — полупустыми полками, а телефон — отсутствием звонков. Сын уехал учиться в Питер три года назад и звонил раз в месяц, коротко, между делом. Подруги растворились в своих семьях. Марина научилась жить одна...

В мастерской пахло скипидаром и тайной. Нотариус разложил документы на столе, забрызганном краской. — Евгения Сергеевна Ларина, — начал он, поправляя очки, — согласно завещанию вашего дяди Олега Павловича Ларина, вы получаете его мастерскую в Сокольниках. Но есть условие. Женя вздрогнула. Дядя умер месяц назад, и она до сих пор не могла поверить, что его больше нет. Тот самый дядя Олег, который учил её смешивать краски, когда ей было семь. Который исчез из её жизни после развода родителей и появился лишь на похоронах матери — на пять минут, молча обнял и ушёл...