Реки чувств | Екатерина Андреева

Марина позвонила в половине двенадцатого ночи. Вера не спала — лежала, смотрела в потолок и считала трещины в штукатурке, которые давно уже знала наизусть. — Алло, — сказала она в трубку. В ответ — тишина, потом что-то мокрое, хлюпающее, и наконец голос сестры, размазанный слезами до полной неузнаваемости: — Вер... он... он сказал, что я... — Стоп. — Вера села на кровати. — Ты дома? — Да-а-а... — Сейчас приеду. Она не стала спрашивать, кто "он" и что именно он сказал. Это был уже третий звонок за год, и схема всякий раз повторялась с такой точностью, словно кто-то писал по одному сценарию...

Глеб Воронов приехал в Карелию в конце ноября, когда снег ещё не лёг окончательно, но уже висел в воздухе — колючий, обещающий долгую зиму. Москва осталась позади вместе с пустой квартирой, где каждый угол напоминал о Лизе. Три года прошло после той ночи, когда она не вернулась из больницы. Рак не спрашивает разрешения. Он просто берёт и уходит, забирая с собой всё: смех, планы, будущее. Глеб был скрипачом. Когда-то его имя значило что-то в музыкальных кругах столицы. Он играл Паганини так, что в зале стояла мёртвая тишина, а после — гром аплодисментов...

Фёдор Кузьмич прожил семьдесят восемь лет и был твёрдо убеждён в одном: животные в доме — это грязь, шерсть на диване и лишние расходы. Он так и говорил соседям, когда те умилялись чужим собакам во дворе: «Заведите лучше кактус. Молчит, не просит, не линяет». Соседи смеялись. Фёдор Кузьмич не смеялся. Он вообще смеялся редко — примерно с тех пор, как семь лет назад похоронил жену Тамару. После этого квартира на третьем этаже стала для него чем-то средним между крепостью и склепом. Он выходил за хлебом и молоком, изредка — на лавочку у подъезда, но разговаривать ни с кем особо не хотел...

Соседка Нина Архиповна поймала Марину у подъезда в четверг утром — именно тогда, когда та собиралась на работу, хотя и сама не понимала зачем. Ходить на работу, отвечать на письма, улыбаться коллегам — всё это давно превратилось в какой-то механический ритуал, за которым не стояло ровным счётом ничего живого. — Ты плохо выглядишь, — сказала Нина Архиповна без предисловий. Она вообще не признавала предисловий. — Ешь? — Ем, — соврала Марина. Старушка помолчала, разглядывая её с той особенной проницательностью, которая бывает только у очень старых или очень любящих людей...

Нина проснулась в половине шестого — не от будильника, а от боли. Правое колено опять взялось своё, как будто кто-то всю ночь методично закручивал в сустав ржавый болт. Она полежала немного, глядя в потолок, где серый декабрьский рассвет уже начинал размывать темноту. Вставать не хотелось. Но Серёжа не может ждать. Муж лежал на своей половине кровати — тихий, как всегда теперь тихий. После инсульта он почти не разговаривал. Иногда мычал что-то, иногда смотрел на неё такими глазами, что у Нины сжималось...