Проза Софьи Крайней

Кухня. Фартук на крючке — выстиранный, мягкий, с пятном от борща на кармане. – Мам, я приду не один. – С кем? – Познакомлю. Раиса положила трубку. Потянулась к фартуку, сняла, повертела в руках. За столько лет ни одна женщина не надевала его. Ни одной не предложила. – Максим, она... молодая? – Нет, мам. Не молодая. Раиса повесила фартук обратно. Потом сняла снова. Держала — не отпускала. Раиса дочистила последнюю картофелину и бросила в кастрюлю, когда зазвонил телефон. На экране — «Максим». Она вытерла руки о полотенце, помедлила секунду и приняла вызов...

Подъезд. Лампочка мигает на площадке. Квитанция в руке — смятая, с прошлого месяца, так и не оплаченная. Сверху — крик. Мужской голос, глухой через перекрытие. — Ты вообще считаешь деньги?! Потом — тишина. Потом — шаги. Потом — хлопок двери. Людмила стояла у своего ящика и слушала. Не хотела. Но стены в этом доме — как бумага...

Двор. Лавочка у подъезда, и клён — уже выше козырька. Татьяна остановилась, не дойдя до двери. – Красивый в этом году, — сказала она вслух, ни к кому. Из палисадника поднялся Михалыч. Перчатки в земле, на плече — мешок с обрезками. – Здравствуйте. – Здравствуйте, Анатолий Михайлович. А скажите... это дерево давно тут? Он посмотрел на клён. Потом — на третий этаж. – С первого дня, — сказал он и отвернулся. Татьяна не двинулась с места. Татьяна открыла окно, и в комнату вошёл запах мокрой земли. Октябрь...

Кабинет врача. Результаты на столе. Жанна пришла одна. — Вам нужна операция, — сказал хирург. — Несложная, но нужен кто-то рядом на первые сутки. — Я справлюсь сама. — Это не про справиться. Нужен человек. Подпись. Контакт для связи. Жанна достала телефон. Пролистала контакты до буквы «М». «Мама». Последний звонок — четыре месяца назад. — Вы кому-то позвоните? — спросил врач. Брелок на ключах лежал фотографией вверх. Девочка в горошек. Смеётся. Жанна убрала телефон в сумку. Любовь выключила радио...

Больничная палата. Капельница. Запах лекарств. Старик на койке повернул голову. – Лара... – Не надо. – Прости меня. Женщина в дверях не двигалась. Рукав натянут до запястья — привычка с детства. – За что? – спросила она. – За... всё. – За всё — это за что конкретно? Он молчал. Не мог вспомнить. Или не хотел. Женщина потянула рукав вверх. До локтя. Повернула руку к свету. – Вот за это, – сказала она. – Третий класс. Старик смотрел на шрам и не мигал. Лариса опустила рукав. Телефон зазвонил, когда Лариса мыла посуду...

Проходная. Шесть утра. Фонарь горит жёлтым, снег под ногами утоптан до льда. – Завтра моя последняя смена, — сказал Евгений. Людмила остановилась. Термос в его руке — тот самый, с вмятиной — качнулся. – Как — последняя? – Перевели на дневную. С понедельника. Людмила молча смотрела на проходную. Охранник за стеклом пил чай из белой кружки. – А ты? — спросил Евгений. – Я — в ночную, — ответила она. — Как обычно. Евгений поставил термос на бетонный бордюр между ними и отступил на шаг. Людмила не двинулась...

Кухня. Шесть квадратных метров. Табуретка у окна. Антонина сидела с иголкой в руке и вышивала букву «И» на нагрудном кармане нового фартука. Белые нитки на голубой ткани. – Зачем тебе фартук с буквами? — спросил Игорь из коридора. – Это наши инициалы. – Ерунда какая. Антонина прикусила нитку. «А» уже было готово. Красивое, ровное. «И» получалось хуже — руки устали. – Я буду в нём готовить тебе каждый праздник, — сказала она. Игорь не ответил. Антонина закончила стежок и расправила ткань на коленях...

Площадка. Пустая скамейка. Зонт — жёлтый, детский — стоит раскрытый у качелей, хотя дождя нет третий день. – Он его не забирает домой, — сказала соседка с первого этажа. — Оставляет тут каждый вечер. – Зачем? – А вы у него спросите. Вон сидит, ждёт вас. Светлана посмотрела на качели. Мальчик поднял руку — не замахал, просто поднял. Как поднимают, когда встречают своих. – Так вы ему кто? — не унималась соседка. — Бабушка? Светлана помолчала. – Похоже, что да, — сказала она и пошла к скамейке. Светлана вышла из подъезда в половине восьмого, как и вчера, и позавчера, и всю последнюю неделю...

Кафе у вокзала. Столик у окна. Одна чашка кофе — его. – Ты приехала. – Ты сомневался? – Каждый день, — он не улыбнулся. — Я звонил тебе в последний раз. Ты это знаешь. – Знаю. – Тогда зачем тянула три дня? Любовь сжала ремешок сумки и посмотрела ему в лицо — без очков он выглядел так же, как тогда, после института...

Мать просила «приезжай хоть на день» — а дочь не приехала даже на похороны... Калитка. Старая, деревянная. Скрипит так же, как сорок пять лет назад. – Мам, я не поеду. Мне некогда. – Люба, приезжай. Хоть на день. – На работе завал. Потом. – Потом — это когда? Пауза. Долгая. – Люба? Она не ответила. Положила трубку. Взяла со стола ключ от старого дома — тот, который носила в кармане, но ни разу не использовала. Набрала номер такси. Такси остановилось у обочины, потому что дальше асфальт заканчивался...

Бывшая пианистка села за инструмент в торговом центре — а вокруг остановились люди... Пианино стояло у стены — чёрное, с открытой крышкой. Табличка рядом: «Играйте!» – Мам, смотри, — Кристина потянула мать за рукав. — Тётя плачет. Мать дёрнула дочку за руку. – Не показывай пальцем. Пойдём. – Но она красиво играла! Я слышала! Почему тогда плачет? Мать не ответила. Увела дочь к эскалатору. Светлана сидела за пианино. Руки на коленях. Клавиши ждали. Она подняла крышку. Светлана увидела пианино ещё от эскалатора — чёрное, с открытой крышкой, у дальней стены холла, рядом с кофейней...

Мать сорок лет молчала про письмо дочери — а тётя взяла и переслала... Подъезд. Тусклая лампочка над ящиками. Конверт — белый, без обратного адреса. – Свет, тебе чего-то ждёшь? – соседка с пакетами протиснулась мимо. – Нет. Ничего не жду. Светлана перевернула конверт. Имя написано от руки — крупным почерком с наклоном влево...