Проза Софьи Крайней

Валентина Сергеевна доставала из банки помятые тысячные. – Лен, тут восемь. Больше нету. Дочь сидела на табуретке, телефоном тыкала. Не смотрела. – Мам, мне на Барсика надо. Прививки, корм нормальный. Ну ты ж знаешь, он у меня как ребёнок. – А Соне на сапожки? – Соня уже большая. У неё стипендия. Валентина Сергеевна разгладила купюры на колене. Потом молча протянула. Дочь спрятала деньги в сумку. Встала. – Ма, я побежала. Барсенька один там. Дверь закрылась. Валентина Сергеевна осталась сидеть с пустой банкой на коленях...

Курьер протянул пакет. — Доставка. На имя Лидия. Тамара расписалась левой рукой, неловко. Правая висела в гипсе. На кухне сестра уже накрывала на одну. Палочки. Маленькая тарелочка под соевый соус. — Это на одну? Лида подняла глаза и посмотрела на сестру так, будто та спросила что-то очень странное...

Эскалатор «Третьяковской», утро. Полина едет наверх, спешит — лента эскалатора несёт её к свету. Что-то соскальзывает с шеи. Лёгкое движение, как птица улетела. – Девушка! – кричит мужской голос откуда-то снизу. Она оборачивается на бегу. На встречной ленте — мужчина с её серым шарфом в руке. Поднял. Тянет вверх. Она хочет крикнуть «спасибо» и вернуться. Но эскалатор уже выносит её на верхнюю площадку, толкает в спину поток людей, и она делает шаг вперёд. Один. – Девушка! Она оборачивается ещё раз...

Рамку Вера Павловна заметила в среду утром. Снова к стене. Она поправила её. Дунула на стекло. Подумала — кот. В четверг рамка стояла как нужно. В пятницу — тоже. В субботу к ним приехала внучка. Двенадцать лет, наушники, телефон. Чмокнула деда, мимо щеки – Веру Павловну. Когда внучка села на кухне с йогуртом, Вера Павловна тихо приоткрыла дверь спальни...

Людмила Степановна сидела у окна в вечернем автобусе. На коленях – пакет. В пакете – пряники для внука и носки, которые она ему связала. Носки она довязывала ночами, пока дочь спала. Хотела утром в чемодан положить. Чемодан стоял у её ног. Молнию она зашила у дочки в коридоре – тихо, чтоб не проснулся Тёма...

Светлана повесила его пиджак на вешалку. Пахло холодом и валидолом. Из внутреннего кармана выпал листок. Маленький, с печатью. «Социальные услуги. Тверская область». Восемь лет. Раз в месяц, всегда в четыре утра. Из ванной Сергей крикнул: – Свет, ты там не видела мою синюю рубашку? Она положила листок обратно в карман. Подровняла плечи пиджака. Закрыла шкаф. – Сейчас принесу. Я лежала и смотрела на потолок. Часы на тумбочке показывали без четырёх минут четыре. Я знала: сейчас зазвонит. Зазвонил в три пятьдесят восемь...

Дорогу до Малого Лога Маргарита Ивановна ехала на третьей передаче. Не разгонялась. В сумке на пассажирском сиденье — диктофон. Тот самый. С первой записью. Она сама не понимала, зачем взяла его. Доказывать что-то? Кому? В деревне сорок дворов. Серый шевроле она увидела сразу, у кирпичного дома с яблонями. Заглушила мотор. Минуту сидела. Потом достала телефон. Набрала мать. — Мам. Я в Малом Логу. — Я знаю. — Откуда? — Так у тебя в голосе. Маргарита Ивановна молчала. — Спросить-то приехала? Или подтвердить? — Ещё не знаю...

Гостиница «Заря» закрывалась на ночь. Дежурная подняла глаза. У стойки стоял немолодой мужчина в пальто. Седой. С маленьким чемоданом у ноги. — Один номер. На ночь. — Паспорт. Он положил паспорт. Достал кошелёк. Пальцы у него подрагивали, но он на это не смотрел. — Простите, поздно так...

Катя поставила кожаную папку на колени и положила сверху ладонь. В вагоне Москва — Тверь было полупусто. За окном проплывали серые дачи. Напротив сидела старушка в пуховом платке. — Доча, к матери едешь? — К тётке. — Хорошо, что ездишь. У меня вот племянник в город уехал — десять лет ни звонка. Катя кивнула. И прижала папку плотнее. Внутри лежали распечатанные с белорусского сайта фотографии. Женщина лет тридцати пяти, две девочки на коленях. И краткая биография на одном листе. Тётя Ира этой женщины никогда не видела...

Алёна Григорьевна сидела у окна и грела ладони о чашку с чаем. Чай был чуть тёплый. Виктор сел напротив, не снимая куртки. От воротника пахло чужими женскими духами – тонко, дорого. Раньше она этот запах не замечала. – Алён, я долго думал. Я должен сказать. – Говори. – Лариса больна. Серьёзно...

– Витя, девять часов. Где тебя носит. У мамы день рождения, я одна сидела с тортом. Он молча снял куртку. На рукаве – машинное масло. Под глазами – серое. – Я хоть кому в твоей семье нужна? Сестре – нет, тебе – нет. Я как одна тяну родню. Он повесил куртку. Прошёл на кухню. Открыл холодильник. – Поешь, что ли. – Не хочу. – Тогда я лягу. – Иди. Спи. Тебе ж всё равно. Он ушёл в комнату, не оборачиваясь. Я стояла у плиты, в халате, с обидой в груди размером с подъезд. Знала бы я, где он был тот вечер...

Сергей поставил коробку на подоконник в её каморке при ферме. – Седьмой раз везу. Тебе нравится? Нина вытерла руки о фартук. На крышке золотом блестели буквы – «Птичье молоко». – Нравится. – А не ешь. – Ем потихоньку. Он улыбнулся – городской, тонкие очки, светлая рубашка не по селу. – Лен, я тебе вечером перезвоню, – сказал он в телефон, выйдя за ворота. – Да, дочке поцелуй. Нина подняла глаза. Услышала. Опустила голову обратно к ведру. – Нина Сергеевна, я к вам по делу. На минутку. Я повернулась с ведром в руке...