Проза Софьи Крайней

Катя поставила кожаную папку на колени и положила сверху ладонь. В вагоне Москва — Тверь было полупусто. За окном проплывали серые дачи. Напротив сидела старушка в пуховом платке. — Доча, к матери едешь? — К тётке. — Хорошо, что ездишь. У меня вот племянник в город уехал — десять лет ни звонка. Катя кивнула. И прижала папку плотнее. Внутри лежали распечатанные с белорусского сайта фотографии. Женщина лет тридцати пяти, две девочки на коленях. И краткая биография на одном листе. Тётя Ира этой женщины никогда не видела...

Алёна Григорьевна сидела у окна и грела ладони о чашку с чаем. Чай был чуть тёплый. Виктор сел напротив, не снимая куртки. От воротника пахло чужими женскими духами – тонко, дорого. Раньше она этот запах не замечала. – Алён, я долго думал. Я должен сказать. – Говори. – Лариса больна. Серьёзно...

– Витя, девять часов. Где тебя носит. У мамы день рождения, я одна сидела с тортом. Он молча снял куртку. На рукаве – машинное масло. Под глазами – серое. – Я хоть кому в твоей семье нужна? Сестре – нет, тебе – нет. Я как одна тяну родню. Он повесил куртку. Прошёл на кухню. Открыл холодильник. – Поешь, что ли. – Не хочу. – Тогда я лягу. – Иди. Спи. Тебе ж всё равно. Он ушёл в комнату, не оборачиваясь. Я стояла у плиты, в халате, с обидой в груди размером с подъезд. Знала бы я, где он был тот вечер...

Сергей поставил коробку на подоконник в её каморке при ферме. – Седьмой раз везу. Тебе нравится? Нина вытерла руки о фартук. На крышке золотом блестели буквы – «Птичье молоко». – Нравится. – А не ешь. – Ем потихоньку. Он улыбнулся – городской, тонкие очки, светлая рубашка не по селу. – Лен, я тебе вечером перезвоню, – сказал он в телефон, выйдя за ворота. – Да, дочке поцелуй. Нина подняла глаза. Услышала. Опустила голову обратно к ведру. – Нина Сергеевна, я к вам по делу. На минутку. Я повернулась с ведром в руке...

Татьяна Дмитриевна стояла в прихожей и смотрела на чемодан. Чёрный, потёртый, с биркой «Сергей». Сергей разулся. – Тань. Куда поставить? – У вешалки оставь. Так пока. Он поставил. Выпрямился. – Дочери позвонишь сегодня? – Завтра. Дай мне ночь подумать, как сказать. Сергей кивнул. Взял пакет с тапочками, ушёл в комнату. А Татьяна Дмитриевна осталась в прихожей одна. Дотронулась пальцем до бирки. Двадцать пять лет тут не стоял ни один чужой чемодан. Двадцать пять лет. Из кухни запахло чаем. Сергей нашёл заварку сам...

Юлия открыла видеосвязь. Муж улыбался с экрана — загорелый, в новой рубашке, какой у него никогда не было. — Юль, как ты? Артём как? И тут на заднем плане — детский голос. Не Артёма. Девочки. — Папа, а можно сок? Андрей отвернулся куда-то вбок: — Подожди, сынок...

– Ты Свете передай, чтоб не лезла со своими разговорами. У неё характер тяжёлый. Свекровь сидела за столом, ела пироги. Светлана пироги пекла с шести утра. Игорь кивнул, не оборачиваясь: – Передам, мам. Она же у нас умная. Молчать научилась. Свекровь хмыкнула. – И правильно...

Звонок раздался в восьмом часу. Я ещё дописывала отметки в журнал, окна школы были тёмные. – Анна Михайловна, я бабушка Маши Лысенковой. Я очень прошу вас отстать от моего зятя. Я положила ручку. – Простите, с кем я разговариваю? – Тамара Викторовна. Мать Светланы. Той, что умерла полтора года назад. В трубке тяжёлое дыхание. – Я косынку чёрную не сняла...

Тамара Алексеевна сидела у себя на кухне в Загорье и держала в руке шариковую ручку. Перед ней лежала открытка с зимним мостиком. Сорок один год она ему не писала ни строчки. Ни на свадьбу. Ни на рождение Лерочки. Ни после похорон сестры. — Боря, поздравляю, — попробовала вслух. Получилось чужим голосом. Зачеркнула. Написала: «Поздравляю с днём рождения. Тамара». Потом, помельче: «Если будете во Владивостоке — кланяйтесь Тоне». Тоне. Десять лет на сельском кладбище. Кому кланяться-то. Положила ручку...

— Серёж, у нас на работе корпоратив через неделю. Можно я тебя возьму? Подышишь, поешь нормально. Сергей сидел у окна. На подоконнике остывала тарелка с гречкой. Рядом — синее блюдце с таблетками от давления. — Не пойду. — Серёж. — Не пойду я. Марина постояла в дверях. На него было больно смотреть — за два месяца похудел килограммов на восемь, не бреется, в трикотажных штанах с утра до ночи. Подошла, положила руку ему на плечо. — Я тебя на четверг к Воронцову записала. К пяти. Он не обернулся. Смотрел во двор...

Инна Борисовна стояла у тумбочки и держала в руке два билета. «Ленинград», БКЗ «Октябрьский». Партер, ряд седьмой. — Сергей, ты долго? — Иду. Имя на одном билете было — Сергей Рябцев. На втором — Алина Ковалёва. Она положила билеты обратно. Точно тем же уголком наружу. Кошелёк закрыла, сунула в карман его куртки. В кухне Артём поднимал упавшую ложку. Кирилл листал телефон. — Мам, ты бледная какая. — Не выспалась. Через два дня она купила третий билет. На свои. На третий ярус. Сергей встал в шесть, как всегда перед командировкой...

Кирилл заехал в деревню ненадолго. На капот положил ключи от арендованной машины, посмотрел на серые от снега белые кроссовки и закурил на ветру. — Тём. Ну скажи мне одно. Артём стоял рядом. На нём были те же ботинки, в которых он приехал из Москвы полгода назад. — Что скажу. — Ты там где живёшь. Вот реально где. Ты себе сам-то отвечаешь. В окне избы напротив стояла женщина. Резала лук у кухонного стола. Рядом на клеёнке лежал ноутбук Артёма, крышка закрыта. — Кир. Не начинай. — Я не начинаю. Я заканчиваю...