Проза Софьи Крайней

Я поставила перед ним тарелку с борщом. Со сметаной и чёрным хлебом – двадцать восемь лет я знала, как Сергей любит. Он отодвинул тарелку. – Марин, я в зал записался. Худеть надо. Я кивнула. Хорошо, что мужчина в пятьдесят три следит за собой. Вечером в ванной я нашла баночку крема за восемь тысяч. Мужского. С пометкой «лифтинг». Улыбнулась. Пусть. Не моё дело. Командировки начались через две недели. Раньше – раз в месяц, теперь – раз в неделю. «Кризис, Марин. Бизнес сам не идёт». Я считала молча...

– Копать ваш огород не поеду. И мне плевать, что вы обещали соседям мою помощь, – сказала я свекрови. Она впервые взяла лопату сама. До этого её держала я. Двенадцать лет каждые выходные мы с Олегом и Полей грузили багажник, заводили старенький седан и ехали двести километров в одну сторону. От Москвы до её Заозерья. Туда в пятницу вечером, обратно в воскресенье после девяти. Поля жаловалась, что у подруг день рождения, а мы опять «к бабе Вале». Олег молчал и крутил руль. А я ехала и думала, как там моя клубника, как там картошка, посаженная по моей схеме...

– Лариса, ты куда полезла? Это мой шкаф. Я обернулась. Тётя Зина стояла в дверях маминой комнаты в своём бордовом халате с пятнами от чая. Руки на бёдрах. Будто я не у себя дома, а гостья, которая забрела не туда. – Тётя Зина, тут мамины платья. Я их забираю. – Какие платья? Я тут пять лет живу. Это всё уже моё пользование. Я положила нафталиновое саше обратно в коробку. Аккуратно. Чтобы не сорваться. Пять лет назад, в феврале двадцать первого, она въехала «на полгода» – пока разводилась со своим Виктором, пока «вставала на ноги»...

– Это что? Яичница? Игорь подвинул тарелку пальцем, как чужую вещь. Желток ещё подрагивал. – Ты восемь лет умеешь жарить одно блюдо и до сих пор не научилась, – сказал он, не глядя на меня. – Я каждое утро вижу одно и то же. Восемь лет. На кухне пахло его одеколоном и кофе. За стеной спала Лиза. Шесть лет. В её комнате горел ночник в виде луны – она боялась засыпать в темноте. Я молчала. Я давно научилась не отвечать по утрам. Утром Игорь уходил на работу, и ради этого ухода стоило промолчать. – Я тебя кормлю восемь лет, – продолжал он, отодвигая тарелку...

– Мам, мы тут с Кристиной подумали – а если стенку в большой снести? Светлее будет. Невестка сидела у меня на кухне, в моём кресле, и листала какой-то журнал с интерьерами. Не сняв сапог в коридоре. Игорь стоял у окна и смотрел на улицу так, будто его тут даже нет. – Какую стенку? – спросила я. – Между большой комнатой и коридором. Кристина говорит, дизайнеры так советуют. Простор. И детям играть удобнее. Восемь лет я была удобной. С того дня, как Кристина переступила порог этой квартиры и сказала: «Ой, какая большая!» – с интонацией, которую я тогда не расшифровала...

– Ты в декрете зажралась. Копейки не получишь. Сергей бросил это на кухонный стол вместе с моей банковской картой. Карта была заблокирована. С утра. Без предупреждения. Семь лет в браке. Полтора года с младшим в декрете. Восемь тысяч детского пособия в месяц – вот и весь мой бюджет последние четыре месяца, потому что мою зарплатную карту он «случайно» забыл переоформить, а свою отдал матери «на хозяйство». Свекровь сидела рядом, на моей кухне, в моей квартире, с моей чашкой в руках. Тамара Игоревна...

– Карта отклонена. Попробуйте другую. Кассирша в аптеке смотрела мимо. За мной стояла очередь – человек шесть, наверное. Я провела карту ещё раз. Тот же красный огонёк. Я открыла приложение банка дрожащими пальцами. Баланс: тринадцать рублей. Тринадцать. Шесть лет я откладывала по тридцать тысяч в месяц. Шесть лет я не покупала себе кофту дороже двух тысяч. Я знала эту цифру наизусть – девятьсот сорок тысяч. На карте, отдельной, специально на ремонт. И вот я стою с упаковкой будесонида в руке – ингалятор Артёму, у него астма, без него ночью он задыхается, – и у меня тринадцать рублей...

– Артём, бери макароны, – свекровь поставила перед сыном тарелку. Я посмотрела на стол. На большом блюде в центре – икра, красная рыба, заливное. Это всё придвинули к Кате. К моему сыну, который сидел рядом со своей тётей, придвинули вчерашние макароны и сосиску. – Тамара Сергеевна, можно ему тоже бутерброд? – я постаралась сказать спокойно. – Так Катюша же на диете, ей надо белок. А мальчик – он мальчик, ему сосиска самое то. Катя усмехнулась, не отрываясь от тарелки. Её ногти блестели свежим маникюром...

– Маринка, выручай. На пару часов. Катя сунула мне Тимку в прихожей, не разуваясь. Куртка нараспашку, маникюр свежий, ярко-красный. – У меня встреча важная, ну ты же понимаешь. Я понимала. Я четыре года понимала. Тимке тогда было три месяца, когда Сергей дал сестре ключи от нашей квартиры. «Чтоб удобно, чтоб ты не вскакивала». Удобно стало ей. Я начала вскакивать чаще. – А во сколько заберёшь? – спросила я. – Ну часов в семь. Максимум. Семь стало девятью. Девять – одиннадцатью. В полночь я уложила Тимку рядом с Полиной, в её комнате, на запасном матрасе...

– Не вешай его сюда. Это моя квартира, я решаю. Я держала в руках свёрнутый ковёр. Бежевый, с тонким узором – копила на него три месяца, выбирала по фотографиям. Стояла посреди гостиной, в которой прожила восемнадцать лет. – Серёж, – сказала я. – Я тут вообще-то тоже живу. – Ир, не начинай. Я сказал – не вешай. Он на меня даже глаз не поднял. Сидел уткнувшись в телефон. Что-то быстро печатал, а потом убирал экран – будто прятал. За последние полгода он убирал экран двадцать три раза при мне. Я считала...

Я набрала четыре цифры, которые набирала каждый день семь лет. Замок промолчал. Поставила чемодан на коврик у двери, набрала ещё раз – медленнее. Тишина. За дверью моей квартиры шла вода. Кто-то мыл посуду в моей раковине. Я нажала кнопку звонка. Открыла свекровь. В моём халате – в том самом сером, махровом, который я купила себе на день рождения два года назад. На ногах – мои тапки. – Лариса, ты уже? – сказала она спокойно, будто я опоздала к ужину. – Игорь только в магазин вышел, сейчас вернётся...

– Я тут передвинула, чтобы свет на стол падал. Соне же удобнее. Свекровь стояла посреди детской и смотрела на меня, как смотрят на нерадивую домработницу. Письменный стол был у другой стены. Шкаф с книгами — задвинут в угол. Кровать дочери развёрнута к окну. Я зашла после работы в свою квартиру и не узнала комнату дочери. – Тамара Петровна, у Сони свой порядок. Она сама расставляла полгода назад. – Ой, да брось. Ребёнок. Что она понимает в свете. И вообще, Марина, это же общая квартира. Не забывайся...