Истории, о которых молчат

Нотариальная контора. Бумаги на столе. Подпись — и квартира уже не его. — Пап, не волнуйся. Я за тобой присмотрю. — Катя, ты уверена? Это серьёзно. — Пап. — она обняла его. — Это же я. Твоя дочь. Куда я денусь? Нотариус кашлянул. Протянул ручку. Николай посмотрел на дочь. На её улыбку. На бумаги. Подписал. А через год — нашёл на столе буклет «Уютная старость». Буклет лежал на столе. Глянцевый, с фотографией улыбающихся стариков на скамейке. «Пансионат "Уютная старость". Забота и комфорт». Николай смотрел на него и не мог понять — откуда это здесь...

Сватья шла от остановки — высокая, прямая, в светлом плаще. Каштановые волосы уложены, серьги поблёскивают. В руках — бумажный пакет с логотипом детского магазина. Вера не двинулась. Только пальцы сжали ручку сумки. Римма подошла к воротам, огляделась. Заметила Веру на скамейке. Улыбнулась — вежливо, но не тепло. — Вера Павловна. Какая встреча. — Римма Сергеевна. Они не виделись с Нового года. Тогда, за праздничным столом, Римма предложила забрать Тиму на море. На всё лето. У неё дом в Анапе, веранда с видом на залив, тёплое море в ста метрах...

Рисунок лежал на столе. Три фигуры — большая, средняя, маленькая. Корявые печатные буквы внизу: «МОЯ СЕМЯ». Я стояла напротив Вероники. На листе был Игорь — длинные ноги, квадратная голова. Сашка — круглый, с торчащими волосами. И я. Жёлтые волосы, синий фартук, улыбка до ушей. Вероники на рисунке не было. – Объясни мне, – её голос звенел от напряжения. – Объясни, почему мой сын нарисовал чужую женщину вместо матери. Горло перехватило. Я не могла выдавить ни слова. – Ты работаешь в моём доме уже столько времени...

Телефон зазвонил в половине восьмого утра. Я стояла у окна с чашкой кофе и смотрела, как дворник сгребает снег в серые кучи. Январь выдался мягким, без морозов. Номер на экране был незнакомый. — Вера? Голос я узнала сразу. Даже спустя двадцать два года. Горло перехватило. Я забыла выдохнуть. — Это Андрей. Андрей Волков. Чашка в моей руке качнулась. Кофе плеснул на подоконник, на листья фиалки. — Я знаю, кто это. Пауза. В трубке — чужое дыхание и шум улицы. — Мне нужно с тобой поговорить. Лично. Если ты согласишься...

Каша пригорела. Я стояла у плиты и смотрела, как коричневая пенка ползёт по краю кастрюли. Сорок лет варю овсянку на завтрак. Сорок лет — и ни разу не пригорала. Выключила газ. Сняла кастрюлю. За окном октябрь доедал последние листья. Герань на подоконнике просила полива — нижние листья пожелтели. Я смотрела на неё и думала: надо пересадить. Гена ушёл полчаса назад. В магазин за хлебом, сказал. Хлеб у нас есть — я вчера покупала. Но я промолчала. Часы с кукушкой тикали на стене. Мы привезли их из Анапы тридцать пять лет назад, когда покупали эту квартиру...