Алиса Крик | Простые истины

– Мам, а это что? Я стояла посреди прихожей с листком в руках и не могла заставить себя сесть. Обычный белый лист, с печатью нотариуса в углу, но от него тянуло холодом, как от форточки зимой. Договор дарения. Квартира по адресу Ленина, 34, квартира 19. Даритель – Клавдия Петровна Рогова. Одаряемый – Денис Андреевич Самохин. Мой сын. Мой собственный сын. Мать стояла в дверях кухни, крупная, в очках с толстыми стёклами, и смотрела так, будто я залезла в её ящик с бельём. Палочка стучала по линолеуму – коротко, нервно, как метроном перед грозой...

– Мам, ну ты чего завелась? Это же просто конверты. Мама их у себя подержит, потом отдаст. Руслан сказал это, не отрываясь от телефона. Даже не повернулся. Я стояла на кухне в фартуке, от которого пахло жареным луком и бульоном. Два дня готовки. Тридцать пять гостей. Салат оливье в трёх тазах, холодец, рулеты с черносливом. Всё руками. А конверты с деньгами забрала Валерия Степановна. Одиннадцать лет я живу с этим человеком. И одиннадцать лет его мать решает, куда пойдут деньги. Юбилей Руслана – сорок пять лет – она взяла на себя ещё в августе...

– Мне нужно маму прописать, – сказала я девушке за стойкой в МФЦ. – Вот паспорт, вот её документы. Девушка пощёлкала мышкой. Нахмурилась. Пощёлкала ещё раз. – Вы не можете прописать кого-либо в эту квартиру, – сказала она. – Вы не собственник. Я не сразу поняла. Переспросила. Она повторила – медленно, как для ребёнка. Собственник квартиры на улице Академика Павлова, дом шесть, квартира сорок один – Ермаков Богдан Олегович. Единоличный собственник. Я, Ермакова Лидия Сергеевна, – зарегистрирована. И только...

– Ключи верни, – сказала я. Захар стоял на крыльце, скрестив руки на груди. За его спиной – дом, в котором мы оба выросли. Бревенчатый, с зелёной крышей, с яблоней у забора. Наш дом. Мой и его. По документам – пополам. – Какие ключи, Лида? – Захар усмехнулся. – Тут новые замки. Я поставил. За свои деньги. Я приехала забрать мамины вещи. Фарфоровый сервиз с васильками, который она берегла тридцать лет. Альбом с фотографиями. Шкатулку с брошками – там бабушкина камея и мамино кольцо с гранатом, с которым она никогда не расставалась...

- Скинь на общую, - сказал Богдан, не поднимая глаз от телефона. - Сорок семь пришло, я видел уведомление. Миша спал в кроватке. Я стояла посреди кухни с телефоном в руке и смотрела на экран: «Зачисление 47 000,00 руб. Социальный фонд России». Первое пособие. Первые деньги за два месяца не от мужа, а мои. - Это декретные, - сказала я. - На ребёнка. - В семье нет «твоих» и «моих», - он листал ленту, даже не поднял глаз. - Скинь на общую. Я за квартиру заплачу, за свет, за интернет. Продукты куплю...

– Ну что, будем делить? – Маргарита сняла сапоги прямо на мамин половик и прошла в кухню, не разуваясь в тапки. Я стояла у раковины. В руках – мамина чашка с нарисованной ромашкой. Я её мыла. Просто мыла чашку, из которой мама пила чай каждое утро семь лет подряд, пока я приезжала к ней, пока кормила, пока возила по врачам. Маргарита села за стол. Достала телефон, положила перед собой. – Я уже узнавала. Нотариус на Ленина, двадцать три. Надо подать заявление в течение шести месяцев. Дом, вклад, машина...

– Платон, покажи бабушке дневник. Сын поднял голову от тарелки и посмотрел на меня. Потом на Генриетту Павловну. Потом снова на меня. – Мам, у меня нет дневника. У нас электронный журнал. Генриетта Павловна поджала губы. Кольца на её пальцах звякнули о край стола – она выпрямилась, подняла подбородок и посмотрела на внука так, будто он сказал что-то неприличное. – Вот. Вот именно. Ты даже не знаешь, как у ребёнка в школе дела. Дневник не проверяешь. Мать называется. Я промолчала. Достала телефон, открыла приложение и протянула ей экран...

– Четыреста восемьдесят тысяч, – сказала я вслух, глядя на экран его телефона. – Одним переводом. На счёт твоей матери. Юрий стоял в дверях кухни. Руки в карманах, подбородок чуть приподнят – как у человека, которого поймали, но который ещё не решил, злиться ему или оправдываться. За его спиной, в коридоре, светилась тусклая лампочка, которую он обещал заменить третий месяц. – Это долг, – сказал он. – Мать нам помогала. Ты забыла? Я не забыла. Девять лет назад Эмма Леонидовна дала нам триста пятьдесят тысяч на ремонт в квартире...

– Ларис, ну ты чего приехала? Мы же не звали. Виктория стояла в дверях отцовской квартиры. Накрашенная, в новой блузке, с маникюром цвета спелой вишни. За её спиной пахло жареной курицей и звенели бокалы. Тридцать первое декабря. Четвёртый Новый Год подряд, когда я узнавала об «их семейном празднике» за два дня. – Я к папе, – сказала я и шагнула вперёд. Виктория не двинулась. Стояла, как стена. Пальцы с вишнёвыми ногтями вцепились в дверную ручку. – Он отдыхает. Устал. Давай ты завтра? Семь лет. Семь лет я пыталась ужиться с этой женщиной...

– Лар, ну я же сказал – на следующей неделе. Чего ты опять начинаешь? Марат не поднял глаз от телефона. Сидел на диване, экран светился голубым, пальцы быстро бегали по клавиатуре. Раньше он по вечерам смотрел футбол или возился с машиной во дворе. Теперь – только телефон. Я поставила перед ним тарелку с ужином. Котлеты остыли, пока я ждала его с работы. Он вернулся на полтора часа позже обычного, буркнул «пробки» и сразу лёг на диван. Двадцать шесть лет мы так живём. Вернее, двадцать шесть лет жили нормально...

– Нин, ну ты же понимаешь, – Руслан поправил воротник рубашки и сел напротив. – Мы теперь семья. А я до сих пор без регистрации. На работе уже спрашивают. Я отложила вилку. Мы расписались два месяца назад. Июль, жара, маленький загс на окраине. Я была счастлива. В сорок пять встретить мужчину, который смотрит на тебя так, будто ты – единственная женщина во всём городе. Я и правда поверила. Квартиру эту я купила сама. В две тысячи пятнадцатом, на свои. Однокомнатная, тридцать семь квадратов, четвёртый этаж...

– Это что? – Лидия Петровна держала конверт двумя пальцами, как дохлую мышь. Я стояла в дверях спальни. В халате, с мокрыми после душа волосами. А свекровь – в моём шкафу. Дверца открыта, зимние сапоги вытащены, подкладка отогнута. Четыре года она приходила сюда три раза в неделю. Вторник, четверг, суббота. У неё был свой ключ – Лев дал ещё в двадцать втором, когда свёкор уехал к сестре на Урал. «Мама одна, ей тяжело, пусть к нам заглядывает». Заглядывает. Триста недель по три визита. Я считала. Не специально – просто в какой-то момент стала замечать...