Унижение от свекрови

– Твой борщ пресный, – Аделаида Фёдоровна отодвинула тарелку на середину стола. – Вот Илона варила – так это был борщ. Густой, наваристый. А это что? Я стояла у плиты с половником в руке. Фартук в свекольных пятнах, пальцы горячие – только что сняла кастрюлю с огня. Пять часов. Я провела у плиты пять часов: запекала свёклу отдельно, томила бульон на косточке, резала капусту тонкой соломкой – как мама учила. И вот результат. Руслан сидел напротив матери и смотрел в телефон. Он всегда смотрел в телефон, когда Аделаида начинала про Илону...

– Стелла, мы тут посоветоваться хотели. По-семейному. Прасковья Ильинична сидела во главе стола, спина прямая, будто проглотила линейку. На указательном пальце – тяжёлый перстень с бирюзой, и она постукивала им по столешнице. Медленно. Размеренно. Как судья – молоточком. Я поставила чайник на плиту и обернулась. За столом сидел Кирилл, мой муж. Напротив – его сестра Светлана. Ногти у неё были свежие, ярко-красные, и она вертела в руках телефон, не поднимая глаз. – О чём посоветоваться? – спросила я...

– Эту посуду мне мать в приданое дала, – громко сказала Тамара Игнатьевна и повела рукой над столом, будто благословляя салатницы. Я держала в руках супницу. Тяжёлую, фарфоровую, с синей каймой и крошечными васильками по ободку. Ту самую, за которую я в две тысячи восемнадцатом году отдала сорок семь тысяч рублей. Две свои бухгалтерские зарплаты. Гости смотрели на свекровь с уважением. Инна, её давняя подруга, даже ахнула: – Такая красота! Настоящий Дулёво небось? – Настоящий, – кивнула Тамара Игнатьевна...

– Вылитый Сеня. Ну вылитый же, посмотрите! Регина Михайловна тыкала пальцем в моего пятилетнего сына так, будто опознавала пропавшего родственника на фотографии в розыске. Гости за столом закивали из вежливости. Кто-то даже поддакнул. А я сидела с куском торта во рту и думала, что если буду жевать очень медленно, то ничего отвечать не придётся. Пять лет. Пять лет каждый праздник, каждый семейный обед, каждое случайное чаепитие у свекрови заканчивалось одним и тем же: мой Савелий – «копия Сени». Брата свекрови, который умер ещё до моего знакомства с Артёмом...

– Алечка, ты ешь, ешь, не стесняйся. Вовочка у меня всегда добытчик, знает, чем жену побаловать. Галина Петровна положила мне на тарелку кусок курицы. Жест был такой, будто я нищенка, а она – щедрая благодетельница. Я улыбнулась. Пятнадцатый год уже улыбаюсь. Пятнадцать лет воскресных обедов. Пятнадцать лет «Вовочка-добытчик». Пятнадцать лет одной и той же песни про то, как сын тянет на себе «эту мою худенькую». – Спасибо, Галина Петровна, – сказала я. – Очень вкусно. Владимир сидел рядом, жевал, кивал...

– Вскрывайте, Лёня. Сын тут главный, а не эта приблуда. Я услышала голос свекрови через дверь и замерла на кухне с чашкой в руке. Кофе плеснул на халат, но я даже не дёрнулась. Двадцать восемь лет я знала этот голос. Двадцать восемь лет он мне говорил, что я «не нашего поля ягода», «не пара Серёженьке», «приблуда из Челябинска». А теперь он командовал ломать мою дверь. Я тихо поставила чашку. Подошла к коридору на цыпочках. За дверью сопел Леонид – деверь, младший брат покойного мужа. Тот самый Леонид, которому я за шесть лет «одолжила» четыреста восемьдесят тысяч...