Женщина в большом городе | Рассказы Дины Барно

На свадьбе Лизы Мельниковой всё было красиво. Зал, живые цветы, фотограф с большой камерой. Лиза в белом платье, жених Антон в тёмном костюме – оба светились так, как светятся люди, которые долго шли к одному и тому же и наконец дошли. Лиза произносила тост, стоя у микрофона – говорила хорошо, по-живому, без бумажки. Гости смеялись в нужных местах, аплодировали. Я слушала и думала: как она красиво говорит. А потом услышала, что сказал Роман. Он сидел рядом, наклонился к приятелю Виктору и сказал – вполголоса, но я услышала – «Моя бы так не смогла»...

Бабушка умерла в январе двадцать шестого года, в девяносто четыре. Умерла дома, во сне – тихо, как она и жила. Я приехала на следующий день: мама позвонила в шесть утра, голос ровный, только что-то не так в нём было. «Мамочка умерла», – сказала она. Я собралась за полчаса и поехала. Бабушка жила в том же доме на Рязанской улице, где прожила шестьдесят лет. Маленькая квартира, двухкомнатная, с низкими потолками и дубовым паркетом, который скрипел в одном и том же месте у порога. Я знала этот скрип с детства...

Евдокия Фёдоровна жила в квартире напротив двадцать лет – с тех пор, как я сама сюда переехала. Мы не были подругами. Были соседками: здоровались у лифта, иногда перебрасывались словом, один раз она попросила меня принять посылку, пока её не будет. Вот и всё. Но у неё был кот. Рыжик – рыжий, большой, с расплюснутой мордой и голосом, как у сирены. Евдокия Фёдоровна держала его двери нараспашку – то есть дверь она закрывала, но коридор был наш общий, и Рыжик иногда выходил, садился у лифта и смотрел на всех проходящих взглядом человека, который много видел и ни чему не удивляется...

Виктор встаёт в половине седьмого по понедельникам, средам и пятницам. Не по будильнику – будильником он не пользуется уже лет двадцать. Просто просыпается. Встаёт, идёт на кухню, ставит чайник, пьёт один стакан воды. Потом одевается и едет за мамой. Так продолжается три года. Я смотрю на него иногда в эти утра – лежу, притворяюсь, что сплю, – и думаю о том, что этот человек в шестьдесят один год три раза в неделю встаёт ни свет ни заря, чтобы везти тёщу на гемодиализ. За три года – ни разу не попросил, чтобы его подменили...

Маму я увидела у гроба. Она стояла первой – ещё до того, как подошли родственники Романа, до того, как пришли его коллеги с завода. Она стояла в чёрном пальто, которого я никогда раньше не видела, и плакала так, как не плачут посторонние. Так плачут по своим. Роман умер в апреле. В половине пятого утра, в субботу. Я была рядом – дежурила на стуле у кровати, как дежурила последние три ночи. И всё равно не заметила точного момента. Просто в какой-то миг подняла голову и поняла: дыхания нет. Комната стала другой – не сразу, а медленно, как будто из неё вышел воздух...