Женщина в большом городе | Рассказы Дины Барно

Евдокия Фёдоровна жила в квартире напротив двадцать лет – с тех пор, как я сама сюда переехала. Мы не были подругами. Были соседками: здоровались у лифта, иногда перебрасывались словом, один раз она попросила меня принять посылку, пока её не будет. Вот и всё. Но у неё был кот. Рыжик – рыжий, большой, с расплюснутой мордой и голосом, как у сирены. Евдокия Фёдоровна держала его двери нараспашку – то есть дверь она закрывала, но коридор был наш общий, и Рыжик иногда выходил, садился у лифта и смотрел на всех проходящих взглядом человека, который много видел и ни чему не удивляется...

Виктор встаёт в половине седьмого по понедельникам, средам и пятницам. Не по будильнику – будильником он не пользуется уже лет двадцать. Просто просыпается. Встаёт, идёт на кухню, ставит чайник, пьёт один стакан воды. Потом одевается и едет за мамой. Так продолжается три года. Я смотрю на него иногда в эти утра – лежу, притворяюсь, что сплю, – и думаю о том, что этот человек в шестьдесят один год три раза в неделю встаёт ни свет ни заря, чтобы везти тёщу на гемодиализ. За три года – ни разу не попросил, чтобы его подменили...

Маму я увидела у гроба. Она стояла первой – ещё до того, как подошли родственники Романа, до того, как пришли его коллеги с завода. Она стояла в чёрном пальто, которого я никогда раньше не видела, и плакала так, как не плачут посторонние. Так плачут по своим. Роман умер в апреле. В половине пятого утра, в субботу. Я была рядом – дежурила на стуле у кровати, как дежурила последние три ночи. И всё равно не заметила точного момента. Просто в какой-то миг подняла голову и поняла: дыхания нет. Комната стала другой – не сразу, а медленно, как будто из неё вышел воздух...

Первый раз он позвонил в октябре две тысячи шестнадцатого года. Я помню этот звонок не потому, что он был особенным – он не был особенным. Просто потом, когда всё это длилось уже несколько лет, я попыталась вспомнить начало. И вспомнила: октябрь, суббота, половина десятого утра. Мужской голос, пожилой, чёткий. – Мне нужна машина. Проспект Ленина, семь. До Центрального кладбища. И обратно. Пожалуйста. – Когда вам нужна машина? – Сейчас. Не срочно, минут через двадцать. – Хорошо. Оформляем. – Подождите...

Каждую осень я оставляла Дарье Никитичне ключи. Не от калитки – калитка у нас без замка, просто щеколда. Ключи от дома. Два ключа на кольце с деревянным брелоком – брелок я сама сделала лет пятнадцать назад из обрезка берёзы, нарисовала на нём чернилами букву «С» – Сосновка. Деревня наша так называется. Каждый октябрь или ноябрь, когда я уезжала в Псков до весны, я заходила к Дарье Никитичне и оставляла ключи. Говорила: «Дарья Никитична, вот». Она говорила: «Оставь на комоде». Я оставляла на комоде...

Пётр умер в ночь со вторника на среду. Я проснулась от тишины. Не от звука – от тишины. Пётр всегда немного сопел во сне, не громко, но слышно. Я за пятьдесят три года привыкла к этому звуку так, что начала замечать его только когда он перестал. Было четыре часа утра. Я лежала и слушала тишину. Потом встала. Он лежал тихо. Лицо было спокойное – я это запомнила. Не искажённое, как бывает в кино, а именно спокойное. Как будто просто устал и уснул. В семьдесят семь лет у него было лицо семидесяти семи лет – морщины, седина, всё как положено, – но в тот момент оно казалось другим...

Евгению Михайловну я знала двадцать лет. Мы жили на одной лестничной клетке – она в сорок второй, я в сорок первой. Поздоровались впервые ещё в девяносто шестом, когда я только въехала. Познакомились нормально, по-соседски: она помогла мне с тележкой на пороге, я потом принесла ей пирог, когда пекла. Так и пошло – не дружба, но хорошее соседство. Лучше, чем у многих. Евгения Михайловна была женщиной деятельной. До восьмидесяти лет ходила в магазин сама, спускалась по лестнице без лифта – у нас лифт работает через раз, – вязала, смотрела новости...

Первый раз Вероника попросила денег в две тысячи шестом году. Мы дружили с института – с девяносто первого. Пятнадцать лет к тому моменту знали друг друга. Она позвонила вечером в четверг и сказала: «Инна, выручи, пожалуйста. Зарплату задержали, а надо за квартиру заплатить. На следующей неделе верну». Я сказала: «Сколько?» Она сказала: «Три тысячи». Я сказала: «Хорошо». На следующей неделе она не вернула. Я не напомнила – думала, забыла, неловко напоминать. Через месяц при встрече – мы тогда виделись раза два в месяц – сама не напомнила...

Катерина купила путёвку в марте. Сказала об этом по телефону вечером, без подготовки: «Мам, я взяла тебе путёвку в Кисловодск. На июнь, на две недели. Уже всё оформлено». Я сидела на кухне с кружкой чая и несколько секунд молчала. – Откуда у тебя деньги? – спросила я наконец. – Мам, это не важно. – Катя. – Мам, просто. Ты когда последний раз куда-нибудь ездила? Я подумала. Последний раз мы ездили с Валерой – в Анапу, летом две тысячи восемнадцатого. Потом он заболел. Потом восстанавливался долго, сначала казалось, что справится...

Первый раз Надежда прокомментировала моą стрижку на ноябрьских праздниках две тысячи одиннадцатого года. Мы были женаты с Денисом четыре месяца. Я пришла с новой причёской – асимметричный боб, короткий сзади, с длинной косой чёлкой, покрашенный в тёмный каштан. Мастер Лена в салоне сказала, что это «очень актуально». Мне нравилось. Семья у Дениса небольшая. Мама Лариса Петровна – тихая, добросердечная, никогда не лезет в чужое. Папа – умер за год до нашей свадьбы, я его не знала. Тётя Галя – двоюродная, раз в год на крупных праздниках...

В воскресенье я приехала к маме в половину двенадцатого. Как всегда: звонок, три-четыре минуты ожидания, её голос в домофоне – чуть хрипловатый, как после сна. Потом лифт, третий этаж, дверь открыта до того, как я успеваю постучать. Но в тот раз домофон не ответил. Я позвонила снова. Потом ещё. Потом набрала на телефон – недоступен. Достала из сумки ключ – у меня есть дубликат, на всякий случай, мы сделали ещё когда умер папа – и открыла. В прихожей было тихо. Не та тишина, которая бывает когда человек дома и не слышит звонка...

Это началось не сразу. Сначала был просто разговор за ужином. Роман пришёл с работы, поел, потом взял телефон и сказал: «Слушай, ты сегодня в «Пятёрочке» была?» Я сказала: «Да, за продуктами». Он сказал: «Тут тысяча восемьсот». Я сказала: «Ну да, купила мясо, крупу, творог, пакет молока». Он сказал: «Творог зачем, у нас ещё был». Я сказала: «Заканчивался». Он сказал: «Надо смотреть прежде чем идти». Ничего особенного. Замечание, каких в семьях бывают тысячи. Я не обратила внимания. Мы с Романом женаты двадцать лет...