Котофеня

Олег вышел во двор в семь утра, как обычно, с кружкой кофе, в старых тапках, с таким видом человека, у которого всё давно решено и пересмотру не подлежит. Лапка лежала у крыльца. Он посмотрел на неё. Она посмотрела на него. Хвост дрогнул один раз. – Ну и что ты на меня смотришь, – сказал он негромко. Не зло. Просто устало. – Сколько тебе уже, тринадцать? Ты старая, Лапка. Старая и больная. Она не ответила. Только положила морду на лапы. Олег отпил кофе. Поморщился, не от горечи, от чего-то другого...

Алёна заканчивала свою лыжную прогулку. Мороз был градусов двадцать, не меньше – щёки горели, ресницы слипались от холода. Она уже предвкушала горячий чай, тишину, может, даже полчаса с книгой, пока Маша спит. Но в лесопарке, за три квартала до дома, она услышала скулёж. Тихий, почти неслышный. Она остановилась. Огляделась. Следы на снегу вели в сторону от тропинки – туда, где старые берёзы стоят плотно, почти стеной. Алёна сошла с лыжни. Собака лежала у берёзы. Рыжая, небольшая, с порванным ошейником, к которому была привязана веревка...

Письмо пришло в среду. Обычный конверт, обычная бумага, обычный почерк – аккуратный, учительский, с завитушками на заглавных буквах. Сергей прочитал его дважды. Отложил. Тёти Вали не стало. Валентина Петровна Кораблёва, шестьдесят лет и ещё сколько-то там – Сергей не помнил точно, – умерла тихо, во сне, как, говорят, умирают только праведники. Соседка Нина Степановна писала об этом с каким-то почти торжественным сочувствием. И ещё – что перед смертью Валентина Петровна оставила конверт. Специально для него...

Вика услышала знакомый скрип входной двери и сразу что-то почувствовала. Какую-то паузу. Ту самую, когда человек медлит, прежде чем войти. Словно набирается духу. Она вышла в коридор и увидела, что Илья пришел не один, рядом стояла собака. е Тощая. Рыжеватая, с грязными боками и такими глазами. – Илья. – Вика произнесла его имя тихо.– Что это? – Она увязалась у остановки. – Он плечами пожал, как будто речь шла о случайно подобранной перчатке. – Шла за мной. Два квартала шла. Я даже пробовал убежать...

Таня не планировала останавливаться. Выйти из метро, дойти до магазина, купить список и домой. Всё чётко, по плану. Пятница, вечер, ноги гудят после восьми часов за цифрами. Но женщина у выхода не давала пройти. Не то чтобы она специально вставала на дороге. Просто стояла с картонной коробкой и смотрела на всех таким взглядом, каким смотрят люди в самом конце своих сил. – Взрослого кота не возьмёте? Недорого, - умоляюще обращалась она к прохожим. Таня прошла мимо. Но через пару шагов она остановилась, обернулась...

Он произнёс это между делом. Мимоходом. Как будто речь шла о кастрюле или старом пледе. Катя стояла посреди коридора и смотрела, как он застёгивает чемодан. Тот самый, который они купили перед поездкой в Турцию семь лет назад. Тогда она ещё думала, что они будут вместе навсегда. – Рада, ко мне, – позвал Олег. Овчарка не пошла. Она сидела у ног Кати и смотрела на хозяина спокойно, без суеты. – Рада! Собака встала. Подошла к нему. Обнюхала чемодан и вернулась обратно к Кате. Олег усмехнулся: – Ничего...

Иван Петрович нашёл коробку у крыльца сортировочного пункта в половине восьмого утра. Обычная картонная коробка – из-под сахара, судя по надписи. Заклеена скотчем. Дырки в боку прорезаны аккуратно, ножом. Не второпях. Явно, кто-то старался. Он не удивился. За три года работы почтальоном в Малых Выселках чего только не приносили. Щенка в сумке из-под муки. Двух крольчат в старом портфеле. Один раз мужик из соседнего дачного посёлка притащил черепаху. Просто поставил на стол и ушёл. Иван Петрович разрезал скотч перочинным ножом...

Сергей Николаевич не любил вспоминать тот случай. Пять лет прошло, а всё равно иногда накатывает. Ночью, на длинном перегоне, когда фары режут темноту и дорога становится бесконечной лентой, случился удар. Глухой, короткий. И визг. Он тогда даже не притормозил. Посмотрел в зеркало – ничего не видно, темно, и поехал дальше. Срок разгрузки. График. Штрафные санкции. Потом три дня не мог есть нормально. Потом привык. Или сказал себе, что привык. Так и жил с этим. Этот октябрьский рейс был обычным. Выехал из Воронежа в четыре утра – раньше выедешь, меньше фур на трассе, меньше нервов...

Потом, когда всё уже закончится, соседи будут говорить: «Ну надо же, кошка...» – и качать головами с таким видом, будто это что-то объясняет. А пока никто ничего не знал. Просто вечер. Обычный октябрьский вечер, когда темнеет рано и в подъезде пахнет жареной картошкой. Мария Сергеевна потянулась к телефону и упала. Вот так просто. Шла по кухне, протянула руку к подоконнику, где лежал телефон, и упала. Почти без звука. Только табурет опрокинулся. Муся бросилась к ней сразу. Тёрлась о лицо, мяукала, прыгала, снова тёрлась...

Вера вышла из аптеки в половине девятого вечера. Дождь такой, от которого не спрячешься и зонтик не спасает, просто мокнешь постепенно, как насквозь промокшая тряпка. Она шла и думала о таблетках. Давление опять поползло вверх. Пятьдесят три года, а будто все семьдесят, сама так говорила соседке Тамаре. Та в ответ только отмахивалась: да брось ты, Вера, нормально выглядишь. До подъезда оставалось метров двадцать, когда она увидела силуэт собаки. Пёс стоял у самой стены дома – лохматый, тёмный, с каким-то вытертым боком...

Иван Сергеевич вышел со двора и встал у калитки. Ноябрьский ветер бил в лицо, от него шел запах сырой землёй и дыма. Иван Сергеевич держал в руках картонную коробку с крохотным щенком. Как до этого дошло? Да очень просто. Он три недели клал плитку в загородном доме у женщины по имени Ольга. Всё сделал чисто, как умел. Ольга была разведена, нервничала, звонила ему по два раза на дню. «Иван Сергеевич, а тут не криво? Иван Сергеевич, а можно там поправить?» Он переделывал без разговоров. Терпел. И вот последний день...

Олег крутанул руль влево, объезжая очередную яму. Трасса – та ещё радость. Особенно вечером, когда фары выхватывают из темноты то выбоину, то кусок отвалившегося асфальта. – Слушай, будь аккуратней, – бросил ему вчера Серёга на заправке. – Там кот какой-то чокнутый. Прямо под колёса бросается. Я еле успел затормозить. Олег тогда только махнул рукой. Ну бросается. Мало ли что на дорогах происходит. Сорок пять лет за рулём, всякого повидал. А сегодня ехал с работы, уже стемнело. Музыка в салоне, мысли свои...