Котофеня

Каждое утро Галина проходила мимо окна, где сидела соседская кошка. Каждое утро говорила себе: завтра. А ключи от квартиры одинокой соседки лежали в комоде уже два месяца. Трёхцветная кошка сидела на подоконнике второго этажа и смотрела во двор. Галина проходила мимо каждое утро, и каждое утро было проще не поднимать голову. Впервые она заметила кошку в понедельник. Рыжее пятно на лбу, зелёные глаза, неподвижная поза, будто Шура вросла в подоконник. Галина подумала: греется на солнышке. И прибавила шаг, потому что опаздывала в поликлинику...

Каждый вечер ровно после десяти Дуся шла к калитке и замирала. Нина была уверена: собака тоскует по сыну, который перестал приезжать. На шестую ночь она заметила, куда именно смотрит Дуся. Нина вышла во двор в тапках на босу ногу. Было уже холодно. Земля после дневной сырости не успела просохнуть, и от неё тянуло той особенной ночной прохладой, которая сразу пробирается под одежду, даже если вышел «на минутку». На крыльце в свете лампочки вились мелкие мошки, где-то на улице лениво брехнула чужая собака, а Дуся сидела у калитки и даже не шевельнулась...

Две недели Муся шипела и царапалась, не подпуская хозяйку к старому дивану. Валентина почти решилась отдать кошку. Но когда сосед помог отодвинуть мебель, за ней обнаружилось то, что объяснило всё. Муся никогда не была злой. Но к старому дивану в большой комнате она не подпускала никого, и Валентина уже вторую неделю не могла понять почему. Началось с мелочи. Утро, кухня, запах заварки и подгоревшего хлеба. Валя допила чай, вытерла руки о фартук с подсолнухами и пошла протирать мебель. Потянулась к подлокотнику...

Свадьба должна была быть через три недели. Всё уже почти сложилось в ту красивую картинку, которую обычно называют «началом новой жизни». Приглашения разосланы. Ресторан забронирован. Кольца лежали в маленькой коробочке в верхнем ящике комода. Платье Алины висело в шкафу в плотном белом чехле, будто берегло себя до нужного дня. Даже ведущего уже утвердили, и Костя успел пару раз устало пошутить, что назад дороги нет. А Жучка спала на коврике у входной двери и, конечно, не знала, что именно из-за неё вся эта аккуратно собранная жизнь вдруг пошла трещинами...

Бездомный кот во дворе не подходил ни к кому. Только к одному жильцу. Тот шикал, топал ногой, отмахивался. Соседи строили версии. А потом Зинаида вышла во двор вечером и всё поняла. Кот ходил за Леонидом Павловичем так, будто упрямо верил: если не отставать, однажды всё снова станет как было. Он был серый, худой, с вечным прищуром, словно слишком многое видел и потому не спешил доверять ни людям, ни свету, ни новому дню. В нём не было ничего особенно красивого. Обычный дворовый кот, из тех, мимо которых проходят, не запоминая...

Андрей ударил по тормозам на мокрой дороге. Перед капотом сидела собака и смотрела в лобовое стекло. Лена ждала с остывающим супом, а он стоял в луже и не мог уехать. Андрей вжал тормоз так резко, что машину качнуло вперёд, а термос, до этого мирно стоявший на пассажирском сиденье, сорвался и с глухим стуком укатился куда-то под педали. Он даже выругаться не успел - только почувствовал, как сердце на мгновение подпрыгнуло к горлу. Прямо перед капотом, в жёлтом дрожащем свете фар, сидела собака. Не метнулась в сторону...

Когда Мура пропала, Галина обыскала весь двор. Через две недели привыкла к тишине, чистому полу и спокойным вечерам. А потом кошка вернулась с подарком. Только плакала Галина совсем не от радости. Она думала, что кошка просто сбежала. А потом поняла: всё это время та была совсем рядом Когда пропала Мура, Галина сначала не испугалась. Ну нет кошки в комнате - бывает. Значит, снова забралась туда, где прохладно и тихо. Летом Мура вообще превращалась в мастера исчезновений. То под ванной уляжется, то...

Людмила выключила свет в подсобке, проверила замок на холодильнике и потянула на себя тяжёлую дверь. Петли скрипнули. Октябрьский воздух ударил в лицо, мокрый, с привкусом палой листвы и выхлопных газов от трассы. Пальцы сразу заныли, и она сунула руки в карманы синего рабочего халата. На бетонной ступеньке крыльца сидел кот. Рыжий, крупный, с надорванным левым ухом и тусклой шерстью. Не тощий до рёбер, но и не домашний. Сидел ровно, как фигурка на комоде, и смотрел на неё круглыми жёлтыми глазами...

Поводок висел на крючке в прихожей уже полтора года. Коричневая кожа потрескалась, карабин покрылся зеленоватым налётом. Геннадий Петрович каждое утро проходил мимо, задевал плечом стену, и поводок чуть покачивался. Как маятник, который никто не заводит. Восемь часов. Хлеб, аптека, сквер. Маршрут не менялся со дня похорон Тамары. Она тоже ходила этой дорогой, только с Шариком на том самом поводке, и соседи махали ей из окон. А теперь Шарика нет. И Тамары нет. И никто не машет. Маршрут остался, как борозда от колеса в размокшей глине, куда ногу ставишь просто по привычке...

Рыжуха утащила тапочки в третий раз за неделю. Нина нашла их под батареей в коридоре, обмятые, в рыжей шерсти, и подумала: если Виктор увидит, вечер закончится хлопком двери. Она подняла тапочки, отряхнула. Клетчатые, стоптанные, с продавленными пятками. Виктор носил их лет пять и менять отказывался, потому что «нога привыкла, а новые жмут». Нина сунула тапочки в обувной шкаф, на верхнюю полку, куда кошка точно не доберётся. Хотя с Рыжухой никогда нельзя было быть уверенной. На кухне шипело масло...

Отец никогда не снимал перчатки на улице. Даже в сентябре, когда все вокруг ходили ещё с голыми руками, он натягивал свои кожаные перчатки, прежде чем выйти из машины, и Катя за шестнадцать лет не помнила ни одного исключения. Лето не в счёт. Перчатки были тёмно-коричневые, на подкладке, купленные в каком-то магазине, который давно закрылся. Мама однажды предложила новые, красивые, из хорошей кожи. Отец посмотрел на неё так, что мама больше не предлагала. Перчатки были его бронёй, его ритуалом, его...

Андрей сначала услышал мух. Их было слишком много для обычного субботнего утра, и тяжёлое гудение тянулось откуда-то из-за забора, со стороны пустыря, где никто не ходил уже лет пять. Он отложил напильник на верстак, вытер руки ветошью. Лопата могла подождать. Чай в термосе давно остыл, но Андрей всё равно отхлебнул, привычно обжёгся о край крышки, поморщился и вытер губы тыльной стороной ладони. В гараже пахло солидолом и нагретым железом. И этот запах был таким же субботним, как тишина пустого дома за спиной, как тиканье часов на кухне, которые он слышал даже отсюда, через две закрытые двери...