Котофеня

Ольга не жила. Она доживала. Семьдесят два года, однушка на окраине Воронежа, пенсия, от которой к двадцатому числу оставались копейки. И тишина. Полгода назад Генка ушёл. Не к другой – вообще ушёл. Тихо, во сне, даже не захрипел. Ольга проснулась утром, а он уже холодный. И рука его лежала на краю кровати так, будто хотел дотянуться и не успел. Дочь Настя примчалась из Москвы на похороны, пробыла три дня, оставила на холодильнике таблетки от давления и умчалась, бросив напоследок: «Мам, звони, если что»...

Николай вышел из магазина с пакетом в одной руке. Вечер был сырой. Асфальт блестел после недавнего дождя, на бордюрах лежала тёмная вода, и от неё тянуло холодом. Он шёл к своему подъезду, считал шаги по привычке и думал только о том, что дома ждут чайник, телевизор и тишина. Всё, что ему теперь было нужно. У самого крыльца кто–то вцепился ему в рукав. Он дёрнулся так резко, что пакет качнулся и глухо стукнулся об бедро. Повернул голову. У ноги сидела грязная дворняга, рыжевато–серая, с надорванным ухом и мокрой мордой...

До ремонта Тюбика любили. Не сильно, но любили. Он жил в их старой двушке семь лет, с того дня, когда хозяин принёс его в кармане куртки, тёплого и пахнущего молоком. Тогда стены были оклеены простыми обоями в полоску, на кухне лежал потёртый линолеум, а у дивана был ковёр, на котором Тюбик сгрыз свои первые тапки. Хозяйка ругалась, но не всерьёз. Хозяин чесал ему за ухом и приговаривал: «Растёт мужик». Потом пошли разговоры о новой квартире. Сначала шёпотом, на кухне, под чай. Потом громче, с каталогами и образцами плитки на столе...

К вечеру двор стал белым. Снег уже не шёл, а мороз сидел в воздухе и царапал нос, язык, пальцы. От сырой земли тянуло холодом, от мусорных баков тянуло кислой капустой и чем–то тухлым, а от подъезда, где днём топили батареи, уходило последнее тепло. Под этим углом, у скрученной ржавой трубы, сидел кот. Он был совсем молодой, но за последние недели как будто состарился. Шерсть свалялась в тонкие, грязные пряди, на ушах остались следы старых царапин, а на левом боку блестела проплешина, розовая. Хвост он держал под лапами, будто боялся, что кто–то отнимет и его тоже...

Когда Вера впервые увидела кота, он сидел под лавкой у остановки и выглядел так, будто его вычеркнули из этой жизни. День был сырой, серый, с мелким ветром, который лип к лицу и забирался под воротник. Лужи на асфальте дрожали от проезжающих машин, пахло мокрой пылью, холодным железом и чьим-то недоеденным пирожком из ближайшего киоска. Люди спешили мимо, втягивая головы в плечи, а кот даже не пытался спрятаться глубже. Он просто лежал на боку, прижав к животу худые лапы, и смотрел мутноватыми глазами в одну точку...

Марина хорошо помнила слова бабушки. Бабушка говорила это так уверенно, с привычной сухостью в голосе, будто спорить было бессмысленно. – Кот в доме лишняя забота, у меня своих хватает, – сказала она тогда, отодвигая чашку с остывшим чаем. – Его корми, ещё за ним убирай. Мне и без того есть чем заняться. Марина только переглянулась с мужем. Бабушка жила одна в старой квартире на четвёртом этаже, где всё было выстроено по её железному порядку: банки с крупой стояли по росту, ковры лежали ровно, на подоконнике не задерживалась ни одна лишняя вещь...

Сначала кота принимали за обычного дворового. Серый, с ободранным ухом, он появлялся будто из ниоткуда, садился на тёплый камень у калитки и ждал. Не бегал. Не мяукал без причины. Не лез к детям. Поначалу на него почти не обращали внимания. Школа жила своим шумом. Дребезжали двери, хлопали куртки, звенели перемены, в коридоре пахло мокрыми варежками, мелом и булочками из столовой. Ваня обычно входил последним. Он шёл быстро, втянув голову в плечи, и старался не смотреть на ребят, которые уже успевали собраться у раздевалки и придумать ему новое прозвище...

Сначала соседи подумали, что в квартире кто-то забыл включённый телевизор. Звук был странный. Не громкий, не резкий, а какой-то рваный, будто из-за двери кто-то тихо скрёбся и время от времени коротко, жалобно пищал. Дом у них был старый, с длинным коридором, потёртым линолеумом и стенами, которые легко передавали любой шорох. Тут и шаги слышались, и как ключ поворачивается в замке, и даже как внизу хлопает дверь подъезда. Но этот звук не походил ни на один из привычных. Первой насторожилась Тамара Сергеевна с третьего этажа...

Когда Илья впервые услышал, как у соседа во дворе воет собака, он даже не придал этому значения. Двор у них был старый, с покосившимся забором, двумя яблонями и перекошенным сараем в глубине. Весной там пахло сырой землёй, прелыми листьями и дымом из печи. Летом в воздухе стоял гул мух, а по вечерам слышались чужие телевизоры, лай, звон цепей и скрип калиток. Жизнь в таких местах идёт не по часам, а по привычке. Кто-то кормит кур, кто-то чинит крышу, кто-то ругает погоду. Илья жил через участок от Ивана Петровича, молчаливого мужика с тяжёлой походкой и привычкой всё делать одному...

Антонина Семёновна замечала собаку уже не в первый раз, когда приходила на смену. Пес сидел у закрытых дверей магазина тихо. Худой, черновато-пегий, с тёмной полосой на спине и умными глазами, он не бегал вокруг, не скулил, не лаял на прохожих. Просто ждал. Смотрел на стеклянную дверь, потом переводил взгляд на людей, которые шли мимо, и снова упирался глазами в дверь, за которой уже неделю стояли не корзины с хлебом, а темнота. Этим утром Антонина Семёновна остановилась, поправила сумку на плече и нахмурилась, разглядев собаку получше...

Был девятый день. В квартире пахло валокордином и пирогами от соседки, и ещё чем-то старым, что бывает в комнатах, где долго болели. Ира сняла куртку в коридоре. Куртку она повесила на ту же вешалку, где висел бабушкин серый плащ. Тётя Валя уже сидела за столом в гостиной. Перед ней стояла чашка, в чашке плавал ломтик лимона, и Ира узнала чашку: это была её любимая, в синий горошек. – Проходи, садись. Помянем. Ира села. Стул скрипнул под ней так же, как скрипел в детстве. Кошка с подоконника на неё посмотрела, моргнула медленно и не двинулась...