Котофеня

Лена стояла у калитки с двумя чемоданами, с сумкой через плечо и с верёвкой в руке. На верёвке сидела собака. Большая, чёрная, лохматая, как стог, в который кто-то ради шутки сунул два блестящих глаза. На груди у неё белела звёздочка, неровная, будто мелом нарисованная ребёнком. Собака сидела смирно, только уши прижала и смотрела на Петра Игнатьевича снизу вверх – внимательно, без страха, но с каким-то пониманием, как смотрят на грозу, которая пройдёт. А за Лениной спиной стоял Мишка. Семь лет, худенький, стриженный под машинку, в курточке не по погоде – август, жара, а он в курточке...

Кошку звали Дуська, и была она на всё село Малые Ключи одна такая. Трёхцветная, с рыжим пятном на левом глазу, будто подбитым, с белой манишкой и белыми носочками на всех четырёх лапах. Хвост пушистый, как лисий, и держала она его всегда торчком, как флаг на сельсовете. Ходила по двору не спеша, с достоинством, будто не кошка, а председательша. Кур не трогала – брезговала. Собак презирала: соседский Шарик, здоровенный лохматый кобель, при виде Дуськи поджимал хвост и делал вид, что ему срочно надо в другую сторону...

Дед Степан Лукич Кожемякин собак не любил. И не то, чтобы не любил – не любить можно, скажем, манную кашу или зятя, который по праздникам песни орёт. А тут было другое. Собак Степан Лукич не выносил, как не выносит здоровый зуб холодной воды: сразу сводило его всего, кривило, и в глазах загоралось что-то тёмное, колючее. Вся Кривуша об этом знала. Деревня небольшая, сорок дворов, из них жилых дай бог половина, – тут про каждого знают, кто сколько картошки накопал, у кого какая корова, кто с кем в девках гулял...