Котофеня

Машина встала у калитки в субботу, шестнадцатого октября. В эту пору нормальные дачники давно перекопали огороды и перевернули бочки вверх дном, чтобы не лопнули от мороза. Валентина Ильинична как раз тащила козе ведро тёплого пойла и застыла посреди двора. Такая машина в Берёзовке под зиму – всё равно что гость на поминках: либо по делу, либо к беде. Из чёрного джипа выбрался Игорь Лыков, хозяин дома с зелёной крышей, что стоял через дорогу наискосок. Летом он жарил тут шашлыки и хлопал её по плечу: «Ильинична, держись, ты у нас главная по деревне!» Сегодня он на неё даже не глянул...

Записку приклеили к двери подъезда в понедельник, ещё затемно. Первой на неё наткнулась дворничиха Гульнара. Она выходила мести крыльцо раньше всех в доме, в половине седьмого. Листок в клетку, вырванный из школьной тетради, держался на широком куске малярного скотча. Буквы были печатные, жирные, обведённые по два раза, с таким нажимом, что бумага местами порвалась: «Не кормите этого кота! Он не голодный. Он нахал. Вы его так убьёте». Без подписи. Ни номера квартиры, ни имени. Гульнара прочла раз, другой, подумала и пошла за метлой, потому что за такие слова ей не платили...

Виктор остановил машину у бетонного столбика с цифрой «41» и сказал собаке самое подлое, что можно сказать живому существу: – Посиди, я сейчас. Найда повернула к нему морду с заднего сиденья. Глаза у неё давно затянуло молочной плёнкой, но на голос она всё равно повернулась. Четырнадцать лет. Для лайки – век. – Пойдём, старая, – сказал он, не глядя. – Ноги разомнёшь. Вылезала она тяжело. Сперва передние лапы, потом, с оханьем, зад. Постояла, пошатываясь, потянула носом. Пахло мокрым асфальтом, соляркой и близким снегом...