Мистические рассказы | Волшебство вокруг нас

На отшибе уральской деревни Громовая Падь, где ветер гудел в расщелинах скал, будто в гигантских флейтах, жил пасечник Елисей. Его изба, почерневшая от времени, прилепилась к склону горы, а ниже, на солнечном припеке, стояли двадцать ульев. Не покрашенные яркой краской, они были темными, почти черными, сколоченными из вековой древесины. Их крышки украшали странные, стершиеся от времени знаки, напоминавшие сплетение крыльев и человеческих глаз. Эти ульи достались Елисею от деда, а тому — от прадеда, уходили корнями в столь давние времена, что и не вспомнить...

Первый урок начался, как и предупреждала Велма, со свечой. Обычной восковой свечой, которую Олеся сотню раз продавала в магазине. — Сконцентрируйся на фитиле, — командовала Велма, расхаживая по избушке. — Представь, что твоя воля — это спичка. Щелкни ею в своем сознании. Олеся сглотнула, уставилась на свечу так напряженно, что у нее заболели глаза. Она представляла себе и спички, и зажигалки, и даже электрическую дугу. Свеча стояла невозмутимо. С другого конца стола на нее смотрел Базиль. В его взгляде читалась вся глубина кошачьего разочарования...

История началась там, где меньше всего этого можно было ожидать — в магазинчике с вывеской «Делу время — потехе час». Это заведение было местной достопримечательностью, в основном потому, что никто не мог понять его логики. На одной полке мирно соседствовали детские пюре в баночках и сушёные летучие мыши для усиления ночных заклинаний. Рядом с электрическими чайниками стояли медные котлы для варки зелий, а отдел «Всё для сада» предлагал как обычные грабли, так и метлы, которые, если верить ценнику, были «идеальны для дальних перелётов»...

Лето 2018 года выдалось невыносимо жарким. В деревне Подгорное, что в ста километрах от областного центра, воздух дрожал от марева. Именно тогда, ночью с 15 на 16 июля, и вспыхнул дом семьи Соколовых. Пожар начался стремительно и, как позже установили следователи, в нескольких точках одновременно. Старый деревянный дом сгорел дотла за сорок минут. Когда приехала пожарная, от него оставались лишь черные, дымящиеся головешки. Тела родителей, Андрея и Марины, нашли в спальне на втором этаже. Они даже не успели выбраться...

Глубоко в архивах губернского музея, между пожелтевших папок, хранилась странная запись. В 1897 году этнограф Владимир Семенов описал уникальный обычай жителей городка Незлобинска: «Семейные личины». Это были не просто маски для святок. Их вырезали из древесины старой яблони, растущей в родовом саду, когда в семье рождался ребенок. Маску не надевали. Ее хранили в красном углу, веря, что в нее вплетаются самые яркие, самые чистые эмоции владельца: первый смех, слезы радости, удивление миру. Маска была «лицом души», ее отпечатком...

Тишина пришла не вдруг. Она подкрадывалась, как туман, съедающий звуки с краёв. Сначала я заметила это на своих черновиках. Рифмы, которые прежде складывались сами, как падающие монетки, теперь висели в сознании беспомощными обрывками. «Любовь — кровь… морковь?» — строчка корчилась на пергаменте, бессмысленная и плоская. Потом перестал петь старый водовоз, таская вёдра во дворце. Он лишь беззвучно шевелил губами, а в глазах его было смущение, будто он забыл, как дышать. В Басендии забывали песни...

Первые толчки пришли на рассвете. Не просто подземные толчки, а глубокий, протяжный стон, будто сама планета переворачивалась во сне. В Басендии звенели колокола, не по приказу, а от резонанса. С горных маркграфств приходили панические донесения: не просто оползни, а меняющийся рельеф. Каменные пики просыпались и ворочались, как спина гигантского зверя под тонкой коркой земли. Это был не вулкан. Это было нечто древнее и бесконечно более грандиозное — Земляной Титан, живой континент, легенда, оказавшаяся чудовищной правдой...

Пыль Запретного Архива и привкус театральной лжи еще не выветрились из памяти, как на наш стол легла новая депеша. Не сводка, а вопль, зашифрованный в сухих цифрах: три торговые флотилии, пятнадцать кораблей, два сотни душ — бесследно исчезли в районе под мрачным названием «Морская Паутина», к западу от Басендии. Ни обломков, ни сигналов бедствия. Только тишина, да панические слухи среди моряков о «поющих туманах», за которыми не возвращаются. Люциан, как регент, не мог игнорировать такое. Приказ об инспекции в портовую твердыню — Соленую Гавань — был подписан в тот же вечер...

Наш новый быт был соткан из тихих чудес. Утро начиналось не с телепатического крика о кофе, а с его настоящего запаха, который приносил слуга в мои покои, смешиваясь с ароматом свежей выпечки. Мы завтракали в его солнечном кабинете, где я, отодвинув в сторону государственные бумаги, расстилала свои черновики. Люциан, с насупленными бровями, правил указы об облегчении налогов для ремесленников, а я в это время вписывала в реплики героя-паладина его же, Люцианову, язвительную интонацию. Он замечал, хмыкал, и в воздухе повисала мысль, ясная, как колокольный звон: «Пасквилянтка...

Когда я, Алиса Блекторн, молодая ведьма с дипломом Басендийской академии драматических искусств и магии, собиралась в столицу, чтобы предложить свою пьесу театрам, я ожидала многого. Оваций (ну, или вежливых аплодисментов), возможно, разгромной критики в «Вестнике магических искусств», бокала дешёвого игристого в кабаке «Три ведьмы» — вне зависимости от результата. Я даже мысленно репетировала гордую позу на случай, если мне скажут: «Мисс Блекторн, ваша «Ода о драконе с изжогой» — это свежий ветер...

Женя жил в серой пятиэтажке на окраине города, в квартире, где пахло старыми обоями и безнадежностью. Ему было пятнадцать, но глаза были старше — с той усталой мудростью, которая появляется у детей, слишком рано узнавших цену всему. Его отец, прежде крепкий и смеющийся, после сокращения уже три месяца как превратился в тень, целыми днями сидевшую у телевизора с бутылкой дешевого портвейна. Мать растворялась в двух работах: днем — кассиром в супермаркете, ночью — уборщицей в бизнес-центре. Денег катастрофически не хватало, а в холодильнике чаще стояла пустота...

Телефон зазвонил в 02:14. Сначала я даже не понял, что это именно телефон. Звук вписался в ночную квартиру как-то неправдоподобно громко — будто не из коридора доносился, а прямо из головы. Резкий, старомодный, чуть хриплый трелью — такой сейчас у смартфонов не ставят. На экране светился неизвестный номер. Я ещё сонный щурился, пытаясь сообразить, кто вообще может звонить в такое время. Звонок не сбрасывался, не переходил на голосовую, просто упорно звенел. Я взял трубку на четвёртом гудке. — Алло? — сказал я, стараясь звучать бодрее, чем чувствовал...