Дым над водой

Май раскрасил деревню в сочные зелёные тона. Трава поднялась высоко, яблони у дома Анны Фёдоровны покрылись нежными белыми цветами, а воздух наполнился густым медовым ароматом. Настя, возвращаясь с утреннего обхода, невольно замедляла шаг — так хорошо было дышать этим свежим, напоённым жизнью воздухом. Но вечером, когда за окном сгущались сумерки, а в доме становилось тихо, на неё накатывала тоска. Особенно в такие тёплые майские вечера, когда в Рязани её мама наверняка открывала балкон, чтобы послушать, как поют птицы в городском парке неподалёку...

Артём смотрел в окно поезда, и каждый стук колёс отдавался в груди глухим эхом. Крым. Море. Лиза. И её отец — человек, чьё молчаливое одобрение значило для него больше, чем он готов был признать. Он давно мечтал об этой поездке. Не просто о отпуске — о точке отсчёта. О моменте, когда всё станет по‑настоящему. Лиза говорила, что отец редко приглашает кого‑то в свой дом. Это был знак доверия. И Артём понимал: если он пройдёт это испытание, если сумеет не оплошать, всё может измениться. Но за этим «может» таилось и другое: страх...

Апрель выдался дождливым — земля раскисла, тропинки превратились в бурные ручьи, а небо висело низко, будто придавливало деревню к земле. Настя, вернувшись с очередного обхода, стряхнула капли с плаща и замерла у калитки: на крыльце сидел человек. Сначала она не узнала его — мокрый, с небритым лицом, в потрёпанном пиджаке. Но когда он поднял глаза, сердце ёкнуло: — Артём?.. Он приехал без предупреждения — просто появился, как призрак из прошлого. Два года назад они расстались резко, болезненно: Настя застала его с другой...

Катер вошёл в сочинскую гавань под гул портовых кранов и перекличку чаек. Солнце слепило, воздух пах солью, выхлопными газами и чем‑то неуловимо городским — будто сам город торопился напомнить: «Ты снова с нами». Василий стоял на палубе, сжимая лямки самодельного рюкзака из пальмовых волокон. Рядом топталась Лика, её отец‑капитан поглядывал с нескрываемым беспокойством. — Ну что, — сказал капитан, протягивая руку. — Удачи. И… не пропадай. — Спасибо, — Василий пожал крепкую ладонь. — За всё. Лика...

Март наступал робко — то присыплет снегом, то одарит ярким солнцем, от которого на крышах начинали звенеть первые капли. Настя, выйдя утром из дома, замерла: вдоль тропинки, будто тонкие жилы, пробивались ручьи. Они несли с собой прошлогодние листья, мелкие щепки, обрывки бумаги — и вместе с ними что‑то новое, неуловимое: запах талой земли, обещание перемен. В тот день в ФАПе было непривычно шумно. Приехала бригада из районной больницы — проверяли оборудование, сверяли журналы, задавали вопросы. Настя отвечала чётко, показывала записи, демонстрировала аптечные запасы...

Февраль выдался ветреным — снег кружил над деревней, словно пытаясь стереть её с лица земли. Настя, кутаясь в старую шаль Анны Фёдоровны, шла от ФАПа домой. В кармане пальто лежал конверт — она не решалась его открыть, но знала: внутри приглашение. Или приговор. Звонок раздался в полдень, когда она разбирала аптечные поставки. — Настюш, ты не поверишь! — голос в трубке звенел, как колокольчик. — Я в области! Через два часа буду у тебя! — Катя?.. — Настя едва узнала подругу по университету. — Но как?...

После визита туристов Василий ещё пару дней вздрагивал от каждого шороха. Ему то и дело мерещилось: вот сейчас из‑за пальм выйдет очередной экскурсант с фотоаппаратом и спросит: «А правда, что вы тут живёте без Wi‑Fi?!» Но остров постепенно вернулся к привычному ритму — тишина, шелест волн, редкие крики птиц. Однажды утром, поливая свой скромный огород, Василий заметил нечто необычное. На влажном песке у кромки воды отчётливо виднелись… следы. Не его. Не звериные. Человеческие. — Это ещё что за новости? — пробормотал он, присаживаясь на корточки...

Декабрь встал на пороге деревни тихо, без грозных вьюг и лютых морозов — будто присматривался, примерялся. Снега выпало немного, и по утрам земля покрывалась хрупкой ледяной коркой, сверкавшей в первых лучах солнца. Настя, выходя из дома, всякий раз задерживала взгляд на этом чуде: как будто кто‑то рассыпал по траве крошечные зеркала, в каждом — свой отблеск, своя история. Она уже привыкла к ритму деревенской жизни: ранний подъём, обход пациентов, хлопоты по хозяйству, долгие вечера у печи с книгой или разговорами с Анной Фёдоровной...

Январь сковал деревню морозом — крепким, звенящим, будто стекло. Утром трава хрустела под ногами, а воздух резал лёгкие, заставляя дышать осторожно, через шарф. Настя шла к ФАПу, сжимая в руках папку с историями болезней. В голове крутились цифры, симптомы, схемы лечения — она не спала почти всю ночь, проверяя расчёты. В тот день первым пациентом был восьмилетний Миша — мальчик с затяжной пневмонией. Его мать, бледная от тревоги, держала его за руку. — Доктор, — прошептала она, — он кашляет по ночам, температура не падает… Настя кивнула, сосредоточенно выслушивая лёгкие, измеряя сатурацию...

Жизнь на острове потихоньку налаживалась — настолько, что Василий начал подозревать: а не превращается ли он в местного гуру по выживанию? Каждое утро он встречал с бодрым возгласом: «Ну что, остров, сегодня мы тебя ещё немного облагородим!» — и принимался за дела, чувствуя себя одновременно директором, дворником и главным инженером собственного мини‑государства. Однажды Василий, напевая что‑то весёлое (мелодия упорно напоминала джингл из рекламы чипсов, но он старался не обращать внимания), собирал кокосы...

Ноябрь навалился внезапно — серым, промозглым холодом, который пробирал до костей даже сквозь тёплый платок. Настя куталась в шерстяную кофту, торопливо шагая от ФАПа к дому. В руках — сумка с лекарствами и две буханки хлеба, купленного у Марины. За неделю выпал первый снег, тонкий, как соль, тут же превращавшийся в грязную кашу под ногами. В деревне говорили: «Ноябрь — не зима, а предзимье». Но для Насти он стал месяцем первых тревог. Всё началось с малого. На прошлой неделе, когда она возвращалась с обхода, к ней подошёл Сергей — молодой механик из гаража...

Утро выдалось ясным — редкое для конца октября счастье. Солнце, ещё не набравшее силы, золотило крыши домов, а в воздухе пахло прелыми листьями и дымом из труб. Настя, завернув полы халата, вынесла ведро с золой к огороду. За неделю в новом доме она уже привыкла к ранним подъёмам: петух за соседским забором кричал ровно в 5:47, а через десять минут стучала калитка — Анна Фёдоровна шла кормить кур. — Доброе утро! — раздался голос за спиной. Настя обернулась. На меже, разделявшей их участки, стояла женщина лет пятидесяти с корзиной яблок...