Дым над водой

Появление передовых отрядов противника в селе никого не поразило. Всю предшествующую неделю через проселочные дороги тянулась изнуренная пехота отступающей советской дивизии. Из-за дальних лесов доносился непрерывный низкий гул артиллерии, перебиваемый сухим треском винтовочных залпов. Бойцы шли серыми, запыленными колоннами, поддерживая раненых товарищей, и почти не смотрели по сторонам. Лишь единицы, обессилев от зноя, сворачивали к плетням и молча кивали на колодезные журавли. Днями ранее местным...

Весна сорок четвёртого года выдалась на Правобережной Украине небывало раскисшей, тяжёлой и по-особенному пахнущей — перепрелой соломой, сырым чернозёмом и пороховым дымом, который часами висел над просёлочными дорогами. На фронте шло непрерывное, изматывающее наступление. Войска гнали врага на запад, и каждый день приближал долгожданную победу. Но для капитана артиллерии Алексея Громова мир рухнул не от вражеского снаряда. Он распался на куски в сухом, пахнущем дорогим папиросным дымом и трофейным одеколоном кабинете начальника контрразведки корпуса...

В керосиновой лампе, отчаянно коптившей на углу потемневшего от времени дубового стола, заканчивалось топливо. Фитиль потрескивал, роняя на пожелтевшую бумагу протокола допроса неровные, дрожащие тени. За бревенчатой стеной избы — бывшего сельсовета, а ныне временного штаба контрразведки, — глухо, надрывно ухала дальнобойная артиллерия. Фронт находился в десятке километров, но здесь, в полуразрушенной деревне на краю Смоленщины, осень 1943 года ощущалась каждым порывом сырого, пропитанного гнилой листвой и пороховой гарью ветра...

Май сорок пятого. Победа. Он — в Москве. В комнате — на Лубянке, маленькой, чистой, с окном во двор. Стол, стул, графин с водой. Он сидел и ждал. Его звали — по-разному. Гнедин, Савин, Бек, Фогель. И ещё — не помнил сколько. За почти четыре года — семь имён, семь паспортов, семь лиц, семь жизней, ни одна из которых не была его. Каждое — надевал, как перчатку, и снимал, и забывал. Или не забывал — складывал, куда-то внутрь, в ящик без дна, откуда ничего не возвращается. Четыре года. Тысяча четыреста шестьдесят один день — он считал, привычка...