Белый халат

Май раскрасил деревню в сочные зелёные тона. Трава поднялась высоко, яблони у дома Анны Фёдоровны покрылись нежными белыми цветами, а воздух наполнился густым медовым ароматом. Настя, возвращаясь с утреннего обхода, невольно замедляла шаг — так хорошо было дышать этим свежим, напоённым жизнью воздухом. Но вечером, когда за окном сгущались сумерки, а в доме становилось тихо, на неё накатывала тоска. Особенно в такие тёплые майские вечера, когда в Рязани её мама наверняка открывала балкон, чтобы послушать, как поют птицы в городском парке неподалёку...

Апрель выдался дождливым — земля раскисла, тропинки превратились в бурные ручьи, а небо висело низко, будто придавливало деревню к земле. Настя, вернувшись с очередного обхода, стряхнула капли с плаща и замерла у калитки: на крыльце сидел человек. Сначала она не узнала его — мокрый, с небритым лицом, в потрёпанном пиджаке. Но когда он поднял глаза, сердце ёкнуло: — Артём?.. Он приехал без предупреждения — просто появился, как призрак из прошлого. Два года назад они расстались резко, болезненно: Настя застала его с другой...

Март наступал робко — то присыплет снегом, то одарит ярким солнцем, от которого на крышах начинали звенеть первые капли. Настя, выйдя утром из дома, замерла: вдоль тропинки, будто тонкие жилы, пробивались ручьи. Они несли с собой прошлогодние листья, мелкие щепки, обрывки бумаги — и вместе с ними что‑то новое, неуловимое: запах талой земли, обещание перемен. В тот день в ФАПе было непривычно шумно. Приехала бригада из районной больницы — проверяли оборудование, сверяли журналы, задавали вопросы. Настя отвечала чётко, показывала записи, демонстрировала аптечные запасы...

Февраль выдался ветреным — снег кружил над деревней, словно пытаясь стереть её с лица земли. Настя, кутаясь в старую шаль Анны Фёдоровны, шла от ФАПа домой. В кармане пальто лежал конверт — она не решалась его открыть, но знала: внутри приглашение. Или приговор. Звонок раздался в полдень, когда она разбирала аптечные поставки. — Настюш, ты не поверишь! — голос в трубке звенел, как колокольчик. — Я в области! Через два часа буду у тебя! — Катя?.. — Настя едва узнала подругу по университету. — Но как?...

Декабрь встал на пороге деревни тихо, без грозных вьюг и лютых морозов — будто присматривался, примерялся. Снега выпало немного, и по утрам земля покрывалась хрупкой ледяной коркой, сверкавшей в первых лучах солнца. Настя, выходя из дома, всякий раз задерживала взгляд на этом чуде: как будто кто‑то рассыпал по траве крошечные зеркала, в каждом — свой отблеск, своя история. Она уже привыкла к ритму деревенской жизни: ранний подъём, обход пациентов, хлопоты по хозяйству, долгие вечера у печи с книгой или разговорами с Анной Фёдоровной...

Январь сковал деревню морозом — крепким, звенящим, будто стекло. Утром трава хрустела под ногами, а воздух резал лёгкие, заставляя дышать осторожно, через шарф. Настя шла к ФАПу, сжимая в руках папку с историями болезней. В голове крутились цифры, симптомы, схемы лечения — она не спала почти всю ночь, проверяя расчёты. В тот день первым пациентом был восьмилетний Миша — мальчик с затяжной пневмонией. Его мать, бледная от тревоги, держала его за руку. — Доктор, — прошептала она, — он кашляет по ночам, температура не падает… Настя кивнула, сосредоточенно выслушивая лёгкие, измеряя сатурацию...