Короткие мистические рассказы | Мистика

Эту историю мне рассказала женщина, которую трудно заподозрить в склонности к фантазиям. Она бухгалтер с двадцатилетним стажем, мать двоих взрослых сыновей, человек, который раскладывает по полочкам не только дебет с кредитом, но и любую жизненную ситуацию. Однако то, что случилось с ней пять лет назад, до сих пор не находит места в её стройной картине мира. И, честно говоря, я до сих пор не знаю, стоит ли ей верить. Но если это правда... если это хоть на йоту правда, то есть вещи, которые лучше не проверять на себе...

Я очнулся от того, что было слишком тихо. В городе так не бывает. Там всегда гудит холодильник, шуршат шины за окном, ссорятся соседи. Здесь же стояла абсолютная, ватная тишина, в которой мой собственный пульс отдавался в висках, как барабанная дробь. Я сидел на лавке у чужого палисадника. Руки помнили холодок крашеного дерева, а в голове — ничего. Ни имени, ни адреса, ни лица. Только смутное ощущение, что произошло что-то очень плохое и очень мокрое. Я опустил взгляд. Мои светлые джинсы выше колен потемнели от влаги, и эта влага была холодной и тяжелой...

В нашем поселке есть один адрес, который даже местные алкоголики обходят за три версты. Дом номер двенадцать по улице Зелёной. Когда-то это был крепкий пятистенок, поставленный ещё моим прадедом. Но уже несколько лет там никто не живет. История этого дома всегда казалась мне какой-то... неправильной. Обычно, если за домом не следить, природа берет свое: краска облупливается, доски гниют, крыша проседает, а через пару десятков лет от избы остается только покосившийся остов. А этот стоял как заколдованный...

Я искал работу, которая не мешала бы писать. Днём я писал, ночами спал, а деньги нужны были всегда. Объявление увидел случайно: сторож на кладбище. Сутки через трое. Сиди себе в сторожке, никого не трогай, раз в четыре часа обойди территорию. Остальное время — твоё. Я подумал: кладбище — это даже хорошо. Тишина, покой, никто не отвлекает. Можно за ночь страниц десять накатать. Первый день моей смены началcя в восемь утра. Пожилой мужик, сдававший мне дежурство, устало хлопнул меня по плечу, вручил фонарь и ключи...

В нашей семье это правило знали твердо, да и не только в семье — в деревнях так было принято испокон веков. Это считалось неписаным законом: если покойник при жизни был «тяжелым» — злым, колючим или, как говорили бабки, «знающим», — ему в гроб обязательно вязали путы. Обычную бечевку на запястья и лодыжки. Короткий узел, чтобы не встал, не пошел, не потянул за собой живых. Долгое время я считала эти мрачные ритуалы лишь пережитком прошлого, пока десять лет назад смерть деда не заставила меня в них поверить...

Вечер среды начинался совершенно обычно. Мама не любила рестораны и шум, поэтому свой шестидесятый день рождения она решила отметить дома, только со мной. Я приехал к ней сразу после работы, привез торт в картонной коробке и бутылку её любимого вина. На кухне пахло жареным мясом с розмарином и свежим хлебом — тем самым материнским уютом, который всегда кажется надежным. В колонках негромко играл джаз, за окном стоял душный, липкий август, и мы просто болтали. — Кость, ну где она? — Мама то и дело поглядывала на часы над холодильником...

Игоша — опасный дух ребенка, умершего до крещения. Лишенный конечностей и христианского спасения, он превращается в уродливое существо, которое вредит жильцам дома, а матерей может довести до смерти. Успокоить его можно двумя способами: признать его покровителем дома, как домового, или дать ему имя, чтобы его душа наконец обрела покой. В начале восьмидесятых их распределили в Заречье — на карте точка, на деле — медвежий угол, где по воскресеньям в клубе крутили «Белое солнце пустыни». Кирилл, молодой фельдшер, радовался: отдельный дом, печка, огород...

К концу третьего года работы в детском хосписе я перестал различать лица. Не потому, что мне было всё равно. Потому что иначе не выжить. Сначала ты запоминаешь каждого. Потом — только диагнозы. Потом — койки. А потом остаются только глаза. У детей они почему-то взрослые. Слишком спокойные. Слишком понимающие. Будто они знают про жизнь больше, чем ты. Я медбрат. И моя работа — облегчать боль. Но чаще всего я просто вру. — Я умру? — спрашивают они. И ты улыбаешься, проверяешь капельницу, поправляешь одеяло: — Ну что ты...

Эту историю мне рассказал знакомый медбрат, работающий в реанимации. Говорит, до сих пор не может забыть ту ночь. Ночная смена — это всегда лотерея. В два часа ночи тишину разрезала сирена «скорой». Привезли деда. Пожилой мужчина, лет восьмидесяти на вид, попал под легковушку на пустой трассе. Грудная клетка вмята, открытые переломы, кости в крошево.По всем законам анатомии он должен был быть мертв еще там, на асфальте. Пока мы суетились, перекладывая его на стол и подключая трубки, никто не сомневался — спасать там уже нечего, просто выполняем протокол...

Похороны в нашей деревни всегда были событием громким и суетным, но на прощании с Ольгой стояла неестественная, ватная тишина. Я стояла у гроба, глядя на её восковое лицо, и не могла отвести глаз от её ног. На Ольге были новые кожаные туфли, купленные к случаю. Но стоило мне присмотреться, как по спине пробежал холодок. Носки обуви были стерты до дыр, а подошва истончилась так, будто в этих туфлях покойница только что отмахала добрую сотню километров по острому гравию. — Бабушка, — шепнула я, дернув свою старушку за рукав...

Дом Марфы Игнатьевны стоял на самом краю деревни, гордый и крепкий, с высоким крыльцом и крашеными ставнями. Алексей, заглушив мотор, с облегчением похлопал по рулю: «Ну вот и всё, Марин. Пересидим тут пару месяцев, пока я в городе на новой должности не освоюсь, долги закроем, а там и своё купим. Мать у меня строгая, но хозяйственная». Внутри пахло печью, сушеными яблоками и чем-то еще — застоявшимся, тяжелым. Чистота в доме была не музейная, а какая-то навязчивая: половицы натерты до блеска, на...

Денис любил ночные смены. Смешно звучит, но морг казался ему самым честным местом на земле. Без истерик, без криков, без вечного «доктор, спасите». Здесь никто не врал и никто не спешил. В общаге — гам, пьяные первокурсники и чужая музыка, а здесь — благодать. Идеальное место, чтобы учить анатомию. Он запер тяжелую дверь, и мир снаружи перестал существовать. Осталась только звенящая тишина, разбавленная ровным гулом холодильников. Денис стянул кроссовки, влез в старые резиновые шлепанцы, повесил куртку на гвоздь...