деревенская мистика

Мистическая история о северной деревне, где ровно в полночь у старого колодца раздаётся детский смех. Те, кто слышал его слишком близко, стараются не возвращаться. Старый каменный колодец на краю северной деревни ночью, лунный свет, туман, пустые дома с закрытыми ставнями и тревожная мистическая атмосфера. Переезд в деревню Глушь Я переехал в деревню Глушь год назад, спасаясь от городского шума. Искал тишины. Нашёл кое-что другое. Мой дом стоит на самом краю посёлка — ближе всех к лесу и к старому заброшенному колодцу...

Эту дачу мне оставила тетка. Старый бревенчатый дом у самой лесной чащи. Перед отъездом она сунула мне ключи и сказала всего одну фразу, почти шёпотом: «Крыльцо не перестилай. Как бы ни скрипело». Я тогда не придал значения её словам. Тетка всегда была чудаковатой. Дом стоял крепкий, с резными наличниками, но крыльцо действительно просело и скрипело на каждую ступеньку. Первые недели я наслаждался тишиной. Работал на веранде, слушал птиц. Но каждую ночь меня будил один и тот же звук — тихое, размеренное поскрипывание...

Мельница у Чёрного оврага стояла пустой уже полвека, но местные обходили её десятой дорогой. Говорили, что жернова там крутятся не от ветра и не от воды, а от тяжелых мыслей. Сказывали, что мельник там прежний, мёртвый, по старой привычке работу свою правит. Только мука у него особая – из горечи да из страхов человеческих. На отшибе, у самого оврага, чернел её остов. Крысам да ветрам в ней только и было дело. А через дорогу, в единственной избе, доживал свой век старый солдат Антип, что вернулся с войны без ноги...

Теперь всё по науке, а раньше в наших краях всякая нечисть водилась. Говорили, в старом заброшенном колодце за околицей водяной поселился. Не лютый, но превредный – любил пошутить над людьми. То вёдра с цепями на дно утащит, то на вопрос «откуда вода?» вдруг отзовётся глухим эхом: «Из-под Польши!». А на краю деревни, в самом последнем доме, жил дед Елифан. Был он нелюдимый, но мастер на все руки. К нему шли, когда нужен был совет или помощь в починке чего-нибудь мудрёного. А ещё у него была дочь, Малаша, девушка тихая, с глазами, как два тумана...

Есть у меня приятель Серёга. Мы вместе в армии служили, в одной роте. После дембеля он уехал в затерянную деревню под Калугой, занялся хозяйством — разводит коз, делает сыр. Однажды звонит он мне: «Приезжай, — говорит, — старую дружбу вспомним. Одному скучно, жена к сестре уехала». Я обрадовался. Решил махнуть на выходные. Выехал поздно, после работы. Дорога знакомая, но ночью всё иначе — темнота стояла стеной. Навигатор сбоил, связь то пропадала, то появлялась. Еду по лесной дороге, уже должен был давно свернуть, а нужного поворота всё нет...

Дело было в суровую зиму 1927 года в глухой деревушке под Вяткой. Моя прабабушка, звали её Матрёна, осталась одна с двумя сыновьями-погодками. Муж её, Степан, сгинул в Гражданскую войну, и с тех пор она одна тянула лямку. Жили они не богато, но дружно, крепились друг за друга. Чтобы прокормиться, Матрёна бралась за любую работу. Особенно хорошо ей давалось топление печей. Бывало, соседи позовут — и она шла. С её лёгкой руки в доме становилось уютно и тепло, будто она сама огнём повелевала. За это её и прозвали уважительно — Топленница...