Оля Суворова. Канал о семье и семейных ценностях

В детстве я не понимала этого названия. Ну прощёное и прощёное. Все идут с горок кататься, блины трескать, чучело жечь — а ты ещё и прощения у всех проси. Зачем? Я же ничего плохого не сделала. А потом выросла. И поняла, что сделала. Много раз. Словом неосторожным, взглядом косым, молчанием там, где надо было слово сказать. Обидами, которые носила в себе годами как драгоценность — вот, смотрите, как меня обидели, я имею право помнить. И в какой-то момент этот груз стал неподъёмным. Прощёное воскресенье — это не про формальные «прости меня» в мессенджерах...

Исповедь крупы, которая помнит запах настоящего масла и презирает пластиковые пакетики. Я - гречиха. Не крупа даже, а судьба. Рассыпчатая, немного угловатая, пахнущая ветром и чем-то навеки утраченным - то ли детством, то ли простотой. Я лежу в прозрачном пакете на полке супермаркета и наблюдаю. Это мой крест и моя казнь. Раньше у меня была биография. Я росла на полях, где ветер гулял, как хозяин. Меня боялись сорняки, уважали пчелы, а люди снимали шапки при слове «гречишное». Я была царицей. Не этой блестящей, импортной чечевицей, которая мнит себя аристократкой, а настоящей, земляной царицей...

Материал для настоящего словаря собирался в полевых условиях на протяжении семи лет. Информанты не подозревали о своей роли в научном исследовании, чем объясняется чистота эксперимента и полное отсутствие самосознания. Запись велась тайно - в блокнотах, в заметках телефона, на салфетках, на обратной стороне чеков, а иногда просто в памяти, потому что рука не успевала, а сказать это надо было немедленно, сейчас, пока не забылось. Данный словарь не претендует на полноту. Это невозможно. Детский язык - живой, текучий, неуловимый...

Есть на свете блюда, которые просто готовят. А есть блюда, которые испытывают. Блины - это экзамен. Это русская рулетка, где вместо барабана - раскалённая сковорода, вместо пули - половник жидкого теста, а вместо выигрыша - золотистый, кружевной, дышащий жаром круг, который либо украсит вашу тарелку, либо бесславно скомкается под вашей же беспомощной лопаткой. И никто, слышите, никто не выходит из этой игры невредимым. Всё начинается с вечера. Или с утра. Или внезапно, когда вы заглянули в холодильник и обнаружили, что кефир завтра станет просроченным, а душа требует подвига...

Гараж пахнет бензином, маслом и временем. Этот запах не спутаешь ни с чем. Он въедается в бетонный пол, в стеллажи из неструганых досок, в старую телогрейку, висящую на гвозде у входа. Он живёт здесь постоянно, как невидимый сторож, как память о всех вещах, которые когда-то чинили, точили, сверлили, спасали от смерти и возвращали к жизни. Ребёнку здесь три года. Или пять. Или семь. Возраст не важен. Важно, что он впервые переступает порог и замирает. Потому что здесь - другое измерение. В квартире всё гладкое, чистое, понятное...

Вы приходите к врачу с головной болью или сыпью. Вместо того чтобы сразу выписать таблетки, доктор вдруг спрашивает: «В деревню не ездили? Попугая нового не покупали? Любите ли вы сыр с плесенью?» В голове мелькает: «При чём тут это? Меня бы полечить!» На самом деле, в этот момент врач превращается в Шерлока Холмса от медицины. Его вопросы - не праздное любопытство. Это попытка собрать пазл, где ваши симптомы - лишь пара разрозненных деталей, а истинная картина болезни спрятана в вашем образе жизни...

Внутренний монолог. Шторы задернуты. Стрелки на циферблате замерли в районе тринадцати ноль-ноль. Тишина. Нет, не тишина. С улицы доносится приглушённый шум машин - там, за окном, мир продолжает жить своей взрослой, суетливой жизнью. Кто-то спешит на обед, кто-то опаздывает на встречу, кто-то сигналит, нервничает, перестраивается из ряда в ряд. А здесь, в этой комнате с голубыми стенами и задернутыми шторами, должно быть тихо. Должно. Я лежу на краю кровати, стараясь не дышать слишком громко. Спина затекла, рука, подложенная под голову, занемела, но шевелиться нельзя...

Есть блюда, которые готовят. А есть блюда, которые совершают. Как подвиг. Как ритуал. Как подписание мирного договора между всеми родственниками на предмет того, сколько лука надо добавить. Салат Оливье - это именно акт гражданского мужества, облечённый в форму нарезки. Его история - это классический путь от аристократа до пролетария. Месье Люсьен Оливье, владелец московского ресторана «Эрмитаж», вряд ли мог представить, что его изысканный салат с рябчиками, раковыми шейками и каперсами однажды превратится...

Эпическая хроника в одном котле, где кипят не только бульон, но и страсти. Борщ - это не суп. Это мироздание, накрытое крышкой и томящееся на медленном огне. Это «Тихий Дон» в кастрюле, где вместо междоусобиц казаков - битва за правильную кислоту, а вместо любовных линий - тайный союз свеклы и томатной пасты. Его приготовление - это не рецепт. Это семейная сага, растянутая на поколения и как минимум на шесть часов у плиты. Книга первая. Бульонная. Где закладываются основы мироздания. Всё начинается с выбора мяса...

Февраль - месяц обманчивый. Солнце вроде бы пригревает, а ветер всё ещё холодный. Снег то тает, то снова заметает дороги. И кажется, что зиме нет конца. Но есть у русского народа верное средство приблизить тепло - Масленица. В 2026 году Масленичная неделя выпадает на 16–22 февраля. Семь дней, когда можно наесться блинов до отвала, вдоволь нагуляться и как следует попрощаться с зимой. А потом - Великий пост, тишина и ожидание весны. На самом деле Масленица - праздник с двойным гражданством. Для наших предков это была встреча нового года: земледельческого, солнечного...

«Вскипятить» воду для чая – дело двух минут. Самовар нельзя «вскипятить». Самовар нужно растопить. Недаром так уютно и основательно звучит забытое ныне слово: «самовар запел». Именно «запел». Никакой другой сосуд в мире, кроме самовара, не начинает общение с тобой таким теплым, басовитым и живым гулом - сначала тихим, как шум дальнего леса, потом уверенным, как дыхание спящего великана. Это не шум кипятильника. Это гудение. Медное, размеренное, домашнее. Самовар - это не прибор для нагрева воды...

Сегодня особенная ночь. Я сижу в тишине, смотрю на часы и считаю. Через пять часов Женя вылетает из Сочи. В пять утра самолёт коснётся полосы в Екатеринбурге. Потом автобус, дорога, и к обеду он будет здесь. Дома. Два года. Два года мы не виделись. Два года разлуки, которая для материнского сердца длилась вечность. Два года общения через экран, через мессенджеры, которые то зависают, то теряют связь, то превращают голос сына в набор роботизированных звуков. Тот ещё квест - слушать родного человека сквозь помехи и глюки...