Мишкины рассказы

Ты здесь никто, - отчеканила Людмила Ивановна, не понижая голоса, и подвинула к себе салатницу так, будто Екатерина и правда не имела права даже на место за этим столом. Андрей сидел напротив, ковырял вилкой котлету и делал вид, что не услышал. За окном моросил мелкий витебский дождь, на батарее сохли детские носки племянницы, которую накануне привозила его сестра, в кухне пахло жареным луком и укропом. Всё было обычным. Только у Екатерины вдруг стало очень тихо внутри. Она медленно положила ложку на край тарелки...

У тебя нет вкуса, сиди дома, - рявкнул Алексей, даже не повернувшись к ней. Он поправлял запонки перед зеркалом, любуясь собой. — Там будут люди, Вика. Серьёзные. Она стояла в дверях спальни, держась за косяк, и чувствовала, как что-то внутри окончательно обрывается. Не резко. Тихо. Как нитка, которую тянули слишком долго. — Отлично, - произнесла Виктория. Он усмехнулся, уверенный, что победил. — Вот и правильно. Отдохни. Он не увидел, как она кивнула. Не ему. Себе. Он не услышал, как в этой короткой паузе закончился их брак...

У меня другая, - сказал он так спокойно, будто сообщил, что задержится на работе, и Максим даже не отвёл глаз от чашки. На блюдце лежала крошка от печенья, в раковине остывала кастрюля после супа, на подоконнике тянулся к стеклу кривой декабрист, который Дарья два года пыталась спасти. Обычный вечер. Только в этом вечере вдруг не осталось ни одной привычной опоры. Она смотрела на него и думала не о той женщине. Не о том, когда всё началось. Не о том, сколько времени он врал, возвращаясь домой с запахом чужого парфюма, который она упрямо принимала за духоту офиса и тесноту маршрутки...

— Что вы сейчас сказали? - спросила Злата тихо. Валентина Петровна поджала губы, будто удивилась, что её вообще кто-то решил переспросить. — То и сказала. Всё должно быть по справедливости. Ты одна в трёхкомнатной квартире живёшь как барыня, а семья ютится. Это неправильно. Серёже нужна опора. Ему нужен дом. А ты что? Тебе одной комнаты хватит. Злата медленно повернула голову к мужу. — Серёжа. Ты тоже так считаешь? Он дёрнул плечом. Неловко. Виновато. Трусливо. — Мам, ну не так резко... Валентина Петровна тут же перебила: — А как ещё? Если по-хорошему не понимают, надо прямо говорить...

— Моя дача не проходной двор для вас, - сказала я, когда увидела, как она перелезает через мой забор с моей корзиной в руках. Металлический прут заскрипел, зацепился за её юбку. Она дёрнула ткань, выругалась вполголоса и только потом подняла глаза на меня. Мы стояли друг напротив друга через грядку с огурцами. Я — с грязными руками, в старой футболке, пахнущая землёй и потом. Она — с полной корзиной моего урожая и выражением лица, будто я ей мешаю. Солнце било в затылок. Воздух стоял тяжёлый, липкий...

Ты чего так долго в машине сидишь? Олег приоткрыл дверь подъезда и посмотрел на меня снизу вверх. — Замёрзла, что ли? Я держала в кармане его второй телефон и уже знала, что наш брак закончился не сегодня. Осенний вечер в Туле был сырой, липкий. Фары соседской машины размазались по мокрому асфальту, двор пах листвой, бензином и холодным железом качелей. Я стояла у нашей машины, а в сумке у меня лежали пакеты с творогом, хлебом и курицей на ужин. Обычная жизнь. Именно это и делало происходящее особенно мерзким...

Я стояла на крыльце, держала в руке чашку кофе и смотрела на женщину в дорогом пальто, которая, не снимая перчаток, уже оценила меня с головы до ног и вынесла приговор. За её спиной шуршали колёса машины Кирилла, где-то в саду ветер трогал голые ветки яблонь, а на дорожке ещё лежали островки подтаявшего снега. Я не ответила сразу. Просто сделала шаг в сторону. — Проходите, спокойно сказала я. Она чуть прищурилась. Наверное, ожидала вспышки. Или хотя бы растерянности. Но я не собиралась давать ей это...

Карен замер у стола с бокалом воды в руке. На секунду даже не моргнул. Только кадык дёрнулся, а потом он очень медленно поставил стакан на столешницу, будто боялся уронить. За окном шуршал адлерский дождь, редкий для конца осени, липкий, холодный. В кухне пахло запечённой рыбой, лимоном и влажным бельём, которое Ани не успела снять с сушилки. На подоконнике темнели мокрые листья, принесённые ветром через приоткрытую форточку. В квартире было тепло, но от его лица её вдруг пробрал ледяной озноб. — Что ты сказала? - спросил он негромко...

— Думаешь, я сломаюсь? — спросила я, когда Руслан положил на стол бумаги о разводе и даже не попытался сделать вид, что ему тяжело. Он сидел напротив в той самой серой рубашке, которую надевал на важные встречи, и постукивал пальцами по папке так размеренно, будто мы обсуждали не конец брака, а поставку фурнитуры на склад. На кухне пахло остывшим пловом, чёрным чаем и его сигаретами, которые он уже полгода курил украдкой на лестничной клетке, хотя раньше уверял, что бросил. За окном мартовский Ижевск лежал мокрый и серый, фонарь во дворе размазывался по стеклу жёлтым пятном...

Я должна платить ипотеку за твою сестру? - не поверила я словам мужа. Петыр даже не поднял головы от тарелки. Ел жареную картошку, макал хлеб в соус и говорил так спокойно, будто просил купить по дороге молоко. — Это же семья. Ты обязана помочь. На кухне пахло луком, подгоревшим маслом и стиральным порошком, которым я утром простирывала шторы. За окном сарапульский март опять превращал двор в серую кашу. На батарее сохли мои колготки после дождя, на подоконнике стоял базилик в пластиковом стакане...

Квартиру перепишешь на сына, процедила Парасковья Михайловна, подцепляя вилкой кусок запеканки. — Мужчина должен быть хозяином. Я тогда даже не сразу поняла, что это не шутка. На столе стоял салат с зелёным луком, пахло укропом, запечённой рыбой и горячим хлебом, который я достала из духовки за десять минут до их прихода. В кухне было жарко, окно запотело, на подоконнике остывал чайник, а мой новый комплект ключей от квартиры лежал возле сахарницы. Я утром ещё раз ездила смотреть ремонт. Рабочие...

— Ты сначала дослушай, - процедила Нина Борисовна, придерживая дверь рукой. - Это не чужой человек. Это Андрей. София коротко усмехнулась. — Вот именно. Это Андрей. Не мой муж. Уже год как. Она не собиралась впускать её внутрь. Не из вежливости. Не потому, что торопилась. А потому что слишком хорошо помнила, чем обычно заканчиваются такие разговоры на кухне, с чаем и чужим жалобным голосом. Тем, что ты вроде бы только слушаешь, а через полчаса уже чувствуешь себя виноватой за то, что вообще живёшь спокойно...