Мишкины рассказы

Бумага легла ровно, как приговор: «Москва — Санкт-Петербург — Москва. Два пассажира». Даты — аккурат под середину ноября, когда Денис клялся, что «в Питере арендаторы, срочно, без меня всё рухнет». На билете даже места были рядом. Не «чтобы обсуждать договор», а чтобы коленками соприкасаться в плацкарте судьбы. Денис замер с кружкой в руке. На кухне пахло манной кашей — я с утра варила её ребёнку, потому что «надо полезное». Ребёнок спал, квартира была тихая, только холодильник вздыхал и часы на стене делали вид, что им всё равно...

Я услышала это из кухни, стоя в коридоре с мокрым зонтом и пакетами из аптеки: — Игорёк, ну что ты как маленький… Надо оформить. Треть — мне. Чтобы я чувствовала себя хозяйкой. А то я тут как квартирантка, — сказала Тамара Сергеевна таким тоном, будто квартира уже давно не моя, а её — просто документы не успели донести. Игорь, мой муж, не возразил. Он даже не кашлянул для приличия. Он только потянул чай, шумно отхлебнул и сказал: — Ну да… Марина поймёт. Она у нас рациональная. Рациональная. Как калькулятор...

Я сказала это почти шёпотом, будто боялась спугнуть собственное решение. Кольцо легко соскользнуло с пальца и негромко звякнуло о стеклянную поверхность тумбочки в прихожей. Этот звук почему-то показался мне громче всех криков, которые были в этом доме за последние месяцы. Андрей стоял напротив, в куртке, с наполовину застёгнутой молнией. Он явно собирался уходить «на пару часов», как он это называл. Его лицо было растерянным, даже обиженным — не лицом виноватого, а лицом человека, у которого неожиданно отобрали привычную роль...

Я проснулась не от будильника и даже не от кошки, которой у нас, к счастью, нет, а от такого крика, будто в квартиру вломились судебные приставы и сразу начали описывать мебель. — Ты опять отдала мою машину своему братцу?! — с яростью орал Максим, сжимая телефон в руке так, будто собирался задушить связь как явление. Я лежала на боку, лицо в подушке, и в первые секунды даже не поняла, о чём речь. В комнате было темно, только экран его телефона светился злым синим светом, как уличный фонарь, который специально светит тебе в глаза...

— Ну что вы к ней липнете, — сказала Тамара Николаевна, не повышая голоса, будто обсуждала цену на картошку. — Она вам никто. Чужая. Сказала это прямо при Маше и Кирилле, за обедом, на своём дачном столе, где всё было «как у людей»: клеёнка с ромашками, тарелки с золотой каймой, селёдка под луком и обязательный компот в трёхлитровой банке. Кирилл с вилкой в руке застыл, как статуя из музея. Маша медленно опустила глаза в тарелку, будто там можно было спрятаться. А я стояла у плиты с кастрюлей борща,...

Кресло-качалка было тяжелее моего вдовства — честное слово. Я тащила его к мусорным бакам, как тащат в жизни всё лишнее: без радости, но с упорством. Под мышкой у меня торчала отломанная планка, спина мокрая, на рукаве — пыль, на душе — та самая весна, которая вроде бы обновление, а на деле только грязь по колено и мысли по кругу. И тут сзади раздалось: — Женщина! Давай помогу, тяжело ведь. Я вздрогнула так, что кресло дёрнулось и чуть не отбило мне колено. Обернулась — стоит мужик. Не из наших....

На кухне стояли трое: я — с пакетом укропа в руке, Артём — с виноватым лицом, как у кота, который стащил колбасу, и Татьяна Юрьевна — с выражением человека, которого только что лишили гражданства. — Лиза, — произнесла тётя медленно, — ты сейчас… что делаешь? — Я сейчас прекращаю экзамен, — ответила я. — Плита — выключена, кастрюли — отдыхают. Критики — готовят. Артём открыл рот, как будто собирался сказать своё любимое «ну ты чего», но закрыл обратно. Он всегда так: рот открывает, а границы — нет...

Праздник начался с пакета. С прозрачного пакета, который Галина Сергеевна вынесла торжественно, как будто вручала диплом. Она позвала всех за стол: Дмитрий Корнеев уже сидел в гостиной и рассматривал ёлку, как будто оценивал законность игрушек. Он был их семейным юристом-нотариусом, важный мужчина с таким лицом, будто даже мандарин ест по протоколу. На диване лежал Игорев пиджак, на кресле — Алинина меховая накидка, чтобы «в кадре» было богато. Галина Сергеевна села во главе стола, поправила салфетку,...

Я стояла в прихожей, а тётя Жанна Сергеевна — вся в чёрном, но с таким лицом, будто пришла не на похороны, а на распродажу — сунула мне в руки пакет и сказала с издёвкой: — На, сиротка. Бабушкины банки с вареньем. Чтоб ты не забыла вкус “семьи”. И улыбнулась так, что у меня внутри что-то отслоилось, как старая краска на батарее. Я взяла пакет. Банки звякнули друг о друга, липкие бока скользнули по пальцам. И в этот момент мне стало холодно — не от осени, а от того, как спокойно они меня выносили из моей же жизни...

Я стояла в коридоре у нотариуса и слушала, как тётя Лидия, даже не понижая голос, говорит тёте Светлане: — Ну всё, квартира наша. А Асечке — сарай. Ты представляешь? Сарай. — Пускай радуется, — ответила Светлана так буднично, будто речь шла о пакете картошки. — Молодая, пусть доски таскает. И в этот момент нотариус, женщина с глазами усталого принтера, произнесла: — Бабушка оставила вам квартиру, а ей — дом с участком в деревне Сосновка. Она сказала «дом», но я услышала «сарай». И меня как будто выключили из розетки: внутри щёлкнуло — и стало очень тихо...

Нина на секунду замерла у шкафа. В руках у неё был пакет с детскими колготками — она их сортировала по каким-то своим невидимым правилам, как бухгалтер сортирует чеки: это на утренник, это «на всякий случай», это «ещё нормальные, не выбрасывать». Она повернула голову медленно, без резкости, и посмотрела на Илью так, будто он спросил не про квартиру, а про её право дышать. — Ты сейчас серьёзно? — спросила она спокойно. Даже слишком. От этого спокойствия у него внутри всё сжалось. Сергей Павлович,...

Мать произнесла спокойно, даже с каким-то хозяйственным оттенком, будто речь шла не о ребёнке, а о засоре в раковине. И в этот момент у меня внутри что-то выстыло. Не больно стало, не обидно, а именно пусто. Как если бы из меня вынули всё сразу — и воздух, и мысли, и даже раздражение, которое до этого ещё теплилось. Я стояла на кухне, прижимая Артёма к плечу. Он только что орал так, что в ушах звенело, а теперь замолчал и дышал часто-часто, как после бега. Рука у меня затекла, спина ныла, чай на столе остыл, а в телефоне уже погас экран — разговор закончился...