Родственники

Это уже не твоя квартира, Яна. Мы тут пока поживём, а ты не устраивай цирк, - процедила Анжела, сидя на моей кровати в моём халате и стряхивая пепел в блюдце из свадебного сервиза. Я остановилась в дверях спальни и даже не сразу сняла мокрый плащ. Октябрь в Петербурге весь день лил в лицо, такси еле доползло от вокзала, чемодан тянул руку, а дома меня ждали не тишина и горячий душ, а чужие ноги на моём покрывале. Толик, развалившись в кресле у окна, пил что-то янтарное из моего бокала. На паркете темнели грязные следы...

Ты бы так не смогла, - с улыбкой протянула Светлана, поднимая бокал с компотом, будто говорила что-то почти ласковое. - Маму ведь кто-то должен содержать. Я вот не могу спокойно жить, если знаю, что ей тяжело. Марина так и застыла с вилкой над тарелкой. На скатерти поблёскивали капли от салата, в вазочке вял петрушечный пучок, из кухни тянуло запечённой курицей и горячим тестом. В старом родительском доме всегда пахло одинаково - яблоками из кладовки, лекарствами и чем-то тёплым, домашним, от чего в детстве было спокойно...

Ты же не выгонишь их на улицу? — закричал Алексей так, что даже пристав у двери поморщился и на секунду отвёл взгляд. Я стояла посреди бывшей тётиной гостиной, теперь заставленной чужими коробками, детским манежем, сушилкой с бельём и какой-то нелепой белой этажеркой, которую Роман притащил сюда, кажется, с помойки, перекрасил и называл "дизайнерской". Под ногами хрустела строительная пыль. Из проломанного проёма между кухней и комнатой тянуло запахом шпаклёвки, сырой штукатурки и вчерашней жареной картошки...

Галина Петровна швырнула в Алину мокрую тряпку так, что холодная вода плеснула ей на грудь и запястья. - Мой посуду и проваливай. Тряпка прилипла к платью, тяжёлая, пахнущая жиром и укропом. За столом, накрытым во дворе дачи, будто выключили звук: ложки зависли в воздухе, кто-то не донёс рюмку до губ. На клеёнке блестели капли компота, на блюде остывали шашлыки, а над всем этим висели комары, которые не знали, что сейчас тут решается чужая жизнь. Виктор сидел напротив, в своей светлой рубашке, расстёгнутой на одну пуговицу больше, чем надо...

Не согласны? Значит, вычеркну из завещания, - сказала мама так буднично, будто просила передать соль. Ложка звякнула о тарелку. У меня дёрнулась щека, как всегда, когда я пытаюсь улыбнуться и не могу. В маминой трёхкомнатной в центре Твери пахло тушёной капустой, яблочным пирогом и её любимыми духами, от которых у меня в детстве начинала болеть голова. За окном мокли жёлтые листья, на стекле стояли точки дождя. На кухонном столе лежала клеёнка с розами, на ней ровно стояли тарелки, как по линейке...

Он сказал это на пороге, даже не сняв ботинки. С мокрой куртки капало на коврик, в прихожей пахло ноябрьской сыростью и его офисным кофе. Я держала в руках пакет с мандаринами, а в голове на секунду стало пусто, как в лифте, когда он застревает между этажами. — Что значит будет жить? — переспросила я. — Кто решил? Артём прошёл в кухню, включил свет и, не глядя на меня, поставил на стол ключи. — Мы решили, - произнёс он ровно. — Ей некуда. Дом в деревне она продала. Пока у нас поживёт. Вот это “мы” ударило сильнее всего...