Родственники

— Ты серьёзно это сказала? - Лида стояла в дверном проёме, чувствуя, как холод от линолеума поднимается по ногам выше щиколоток. Оксана не ушла сразу. Сначала дёрнула плечом, будто стряхивала невидимую пыль, потом медленно поправила ремешок сумки и прищурилась. На лестничной площадке пахло сырой побелкой, дешёвым порошком и чьим-то вчерашним табаком. Где-то этажом ниже хлопнула дверь, загудел лифт. — Я всё сказала, - процедила она. - Не пустишь - потом не удивляйся. Лида крепче сжала ручку двери...

Слова прозвучали тише, чем я ожидала. Без истерики. Без крика. И именно от этого в комнате на секунду стало пусто. Хотя людей там было слишком много. В моей квартире пахло чужим табаком, дешёвым коньяком и чем-то жирным — кто-то уже успел разогреть еду. В коридоре стояли незнакомые ботинки. На кухне передвинули стол. В зале — мой диван был сдвинут к стене, а телевизор развёрнут так, будто его уже переставили "под себя". Нина Климова сидела в моём кресле. В том самом, которое я покупала два месяца, выбирая ткань...

— Ты бездушная эгоистка, раз едешь на море одна, а мои дети должны томиться в городе! — выкрикнула Кристина так громко, что в кухне задребезжала ложка в стакане, а Елена даже не сразу поставила чашку на стол. За окном душный нижегородский вечер медленно стекал по стеклу серым светом. На подоконнике стоял пакет с солнцезащитным кремом, купальником и книгой, которую Елена купила себе специально для поездки. Всего одна неделя до Анапы. Всего семь дней, которые она впервые за много лет решила прожить не для чужих нужд...

— Инна, не начинай. Я уже всё решил. Полина с Мишей пару месяцев поживут у нас, пока ты разбираешься со своей арендой. Марина нормальная, она поймёт. Пакет в руке потяжелел так резко, будто в нём лежали не авокадо, рыба и бумажные полотенца, а чужие дети, бывшая жена Алексея, его мать и весь тот груз, который он уже успел мысленно занести в её дом без разрешения. Марина стояла тихо. Слышала, как он ходит по кухне. Как щёлкает крышкой чайника. Как отодвигает стул ногой. И в этой бытовой, почти мирной тишине фраза "я уже всё решил" прозвучала хуже крика...

— Что ты сказал? — спросила Ольга очень тихо. Максим сидел за кухонным столом, расстегнув верхнюю пуговицу на рубашке. На столе стояла его тарелка с недоеденной гречкой, рядом телефон, который он всё время переворачивал экраном вниз, когда входило сообщение. Лицо у него было раздражённое, но не горячее. Хуже. Уверенное. — Ты всё слышала. Я устал жить в этом дурдоме. Ребёнок вечно под ногами, ты вся в ней, квартира до сих пор не оформлена нормально. Мы семья или как? Ольга медленно убавила огонь...

— Серьёзно? - Анастасия поставила сумку на тумбу и только потом медленно сняла перчатки. - То есть это я вас оставила ни с чем? Тамара Ильинична стояла посреди кухни, раскрасневшаяся, в пальто, которое даже не успела расстегнуть до конца. Рядом у окна мялся Павел, бледный, с раздражённым лицом человека, который до последнего надеялся, что всё как-нибудь рассосётся само, без прямого выбора, без жёстких слов, без необходимости становиться мужем, а не просто сыном. На краю стола лежала банковская выписка, которую он зачем-то пытался накрыть салфеткой...