Река времени

– Доченька! Как же ты нас напугала! – Нина Георгиевна вошла в палату дочери с таким видом, что Арина невольно улыбнулась: видела бы она, что было с ней там, в прошлом, в имении душегубицы Салтыковой, точно упала бы в обморок. – Не волнуйся, мамуля, – Арина протянула к ней руку. – Со мной всё хорошо. Мать подошла к кровати, села с ней рядом и погладила её по голове. – Чтобы со мной было, если бы ты утонула? – спросила она, и голос её немного осип от волнения. – Ну зачем ты так поздно пошла купаться? Ещё и в день своего рождения...

Увидев Разумовского, Данила пригнулся и рванул в сторону. Он бежал, петляя, как заяц, и уже готов был нырнуть в густые заросли, но Никита пришпорил коня. Жеребец храпел, роняя пену с губ, и земля гудела под копытами. Данила не увидел, он почувствовал нависшую над ним сотканную из темноты глыбу, обернулся и попытался отскочить, но было поздно. Конь ударил его грудью, сбил с ног, и Данила покатился по земле. Никита развернул жеребца и снова направил его на него. Копыта взрыли землю, и Данила закричал...

Сентябрь выдался тёплым и ласковым. Дни стояли ясные, солнечные, и воздух был прозрачным, как стекло. На берегу реки, на том самом месте, где Никита нашёл Арину, выросла беседка. Красивая, резная, из светлого дерева. С колоннами, с широкой скамьёй внутри, с крышей, увитой плющом, хмелем и диким виноградом. Никита сам выбрал это место. Сам начертил план. Сам следил, как плотники рубят брёвна и вытачивают балясины. Арина сначала смеялась, говорила, что это слишком, потом просто любовалась уютным...

К субботнему вечеру луговину за имением Разумовского было не узнать, ещё утром пустая и тихая, теперь она гудела, как улей. Венчанные пары и вся остальная дворня сидели за длинными столами, уставленными угощениями: наваристыми похлёбками, кашами, пирогами с рыбой, блинами, пряженцами, свежими и мочёными яблоками, покупными пряниками и конфетами. В воздухе стоял густой, тёплый запах еды и мёда. Бочки с квасом и вареным пивом стояли в тени берёз, и мужики то и дело подходили к ним, чтобы наполнить жбаны...

Карету старого графа Разумовского нашли рано утром. Она лежала на боку в придорожной канаве, вёрст за пять от имения. Одно колесо было сломано, оглобли вывернуты, внутри – сам Пётр Григорьевич, бездыханный. Вокруг кареты тела крепостных, вот уж сколько месяцев вывезенных им со Смоленщины. Чаяли домой попасть вскорости… Не доехали, сердешные, до родных мест, не видать им семей своих, вознеслись на небо души крещёные, осиротели их детушки, овдовели жёны, поблекнут от горьких слёз очи материнские...

Лесная дорога в сумерках казалась бесконечной. Деревья стояли сплошной стеной, и их ветви, местами свисавшие едва ли не до земли, цеплялись за крышу кареты старого графа, будто хотели задержать её. – Гони, Глебка, гони! – приказал граф, выглядывая из окошечка дверцы. – Ишь, темнеет как быстро! Карета подпрыгнула на кочке, и Разумовский, собиравшийся выругать нерасторопного возницу, больно укусил кончик языка. – Э-э-э, чтоб тебя черти взяли… – рассвирепел старик, хотя помнил строгий наказ отца и деда никогда не поминать нечистого в лесу...