А в самом начале марта, когда на дворе ещё было холодно и снежно, приехали к ним рабочие строители. Они обошли избу, подергали двери, попрыгали на половицах.
И с первыми признаками весны началась в доме полная перестройка.
Тетя Нюра звала Алю к себе, пока у них такое творится. Да разве уйдешь, когда в доме все на ней. А потом уж и настоящая весна пошла – самая посевная огородная. А еще двор, заваленный стружкой, битым кирпичом. Кто уберет? Да и мужиков накормить надо, а значит – наготовить с вечера.
Катерина от всей этой круговерти вдруг занедюжила. Понять можно – живот у нее был уже большой, хоть до родов полтора месяца. Решили они, что пока ремонт, поедет она к матери. И, как ни странно, Але стало даже легче.
Чего-чего только не переломали у них в доме! Сменили крышу, переложили печь, поставили новую дверь, вместо старой осевшей, заменили заржавелые петли, снесли покосившуюся лестницу крыльца, сделали новую, подлатали пол и поставили новые подоконники – широкие, крашеные белой краской.
А еще забор новый и какие-то чудо-ворота! Широкие, на два створа - на любой машине въезжай. А столбы на века - из лиственницы.
Народ любовался, мужики подходили трогали – богатые ворота. Их хвалили, им завидовали.
Спрашивали Алю, откуда деньги? Но в эти денежные вопросы Аля не вникала. Ее дело – рабочих накормить и убрать за ними. А деньги ясно откуда – от отца Катерины, но ведь не будешь об этом кричать. Щедрый отец, видать, и богатый. Не каждый так для дочки старается.
Мишка ходил на ночлег к тетке Татьяне, а Але туда не с руки – это на другом конце деревни. Ведь работу в колхозе никто не отменял – самая посевная.
А Аля есть Аля. Втянута она была с детства в жизнь монотонную, трудовую. Каждое из дел для нее было жизненно важно. И не было, не могло в этом быть никаких компромиссов.
Вот только почему-то не радостно ей было от этого ремонта. Какое-то нехорошее чувство давило внутри. В доме, где жили они семьей, где долго лежала мама, где вечерами шипел старый латунный самовар, где в сундуках лежали еще бабушкины вещи, теперь хозяйничали чужие люди. И руководил ими даже не брат, а Олег Иваныч – отец Катерины.
И казалось Але, что Миша и она тут вообще чужие, а хозяева они – эти мужики-рабочие.
Как-то приехал отец Кати, и она услышала случайно через окно разговор.
– А Аля-то где? Пусть метет тут. Закончили мы.
– Сейчас крикну, – ответил Олег Иваныч.
– А кто она Вам? – спросил приветливый рабочий Сергей.
– Алька-то? Так родственница Мишкина. С ними она жить будет, в няньках. Больная ведь. Жалко. Пускай уж живет, – ответил Катин отец.
– А у моей мамки тоже всю жизнь родственница прожила в приживалках. Было дело. Помогала. Нас вырастила.
Алю позвали, пошла она мести. А в голове крутилось: "пускай уж живет ... в приживалках ..."
Она гнала от себя эти мысли. Нет, это он просто ради красного словца так сказал, а Сергей не понял, о своем говорил. Никакая она не приживалка, это дом ее родителей, хозяйка она, хоть и младшая, но хозяйка. И нечего нагонять на себя тоску.
Катя родила мальчика в апреле, хоть ждали в конце мая. Сказали – недоношенный, но здоровый, почти на четыре кило. Родила у матери, возвращаться с ребенком было пока некуда. Миша ездил к ней, встречал из роддома, но так ничего и не рассказал, отмахнулся.
А Аля совсем замучилась. Приходила с поля, а в доме сумрачно, не продохнуть – сплошной завесой стоит густая пыль, сквозь нее с трудом пробивается свет. Пыль эта въедалась в одежду в руки и лицо, краснели глаза.
Аля столько грязи и мусора повынесла – уму непостижимо. А ведь еще корова, молоко, и наготовить мужикам надо. Стирала во дворе. Измаялась она с этими неудобствами. Таскала вёдрами битый кирпич, мусор, носила воду для уборки и готовки.
Вот тогда она начала кашлять. Сначала немного, а потом больше. И однажды бригадирша Надежда отправила ее с поля домой. А дома что? Там мужики, пыль столбом, Аля бросилась мести. К бабе Нюре идти постеснялась – вдруг зараза какая пристала к ней.
Ближе к вечеру Аля вынесла ведро мусора, потащила к оврагу, и вдруг закашлялась. Не испугалась даже поначалу, пока не поняла, что остановиться не может, что воздуха ей для этого не хватает. Как будто разрядился вдруг вокруг воздух, исчез, и нужно его теперь в разы больше для нормального дыхания.
Она упала, потеряла сознание. Может и померла б, если б не увидела ее баб Нюрина маленькая правнучка, приехавшая с матерью в гости. Она и позвала людей.
Это хорошо, что в это время стоял под их окнами строительный грузовик, мужики еще не уехали.
И опять, как в далеком детстве, Аля очнулась среди леса. Они ехали на машине, она хрипела, с трудом дышала, посмотрела за окно, потом на брата, на водителя. Миша усталый, недовольный, хмурый.
И вспомнила она слова отца: " ... А тебя хоть тут в лесу бросай. Может и лучше б. Совсем ведь калека. Не жилец."
Одни хлопоты от нее у всех.
– Миш, мы куда? – прохрипела.
– Куда-куда. Ясно куда – в больницу. Фельдшер тебя не взялся лечить, уколол только. Велел в район катить. Ты дыши давай.
– А ты как же?
– Не знаю, – буркнул он, – Как-нибудь. Все у нас не как у людей.
– Ничего, малая, – думал, что подбадривает водитель, – Полежишь, подлечишься. Врачи быстро на ноги поставят. Через недельку и вернешься.
– Не-ет. Я – домой, – заплакала Аля.
Она не могла остаться там. Как дома без нее? Миша как? И хозяйство на нем... и корова ... и кухня ... Пусть бы укол какой сделали, и домой.
Но врачиха в районной больнице с ней не согласилась. Пришлось остаться в больнице.
Аля плакала.
***
***
– Ну, как ты? – подошла к ней утром светлая женщина в таком же больничном халате, как у нее, – Вот выпей киселя, свеженький. Дочка сварила перед работой.
– Спасибо, – Аля быстро поднялась и села, облокотившись на подушку. Сроду она такой заботы о себе не видывала.
– Да ты не скачи. Лежи. Вон как дышала вчерась, а укол, видно, помог, снял приступ.
Алю вчера привезли уж вечером, совсем плохую, только сегодня она осмотрелась.
А в больнице все чисто, бело и незнакомо. Тишина, непривычные запахи и звуки, зеленые пальмы в углах коридора, большие светлые окна. В ее палате – еще несколько женщин.
Аля чувствовала себя неуверенно, как будто пришла из другого мира. Дышалось ей уже легче. До дома теперь два часа езды. Да и как туда ехать, она не знала.
– А можно мне домой? – наивно спросила у женщины.
Та посмотрела на нее, как на несмышлёное дитя. А разве не дитя? Острые плечики, худые ноги. Женщина села к ней на койку.
– Меня тетя Зина звать. Обход у нас через час. Врач Елена Алексеевна очень хорошая. Она все и скажет. А дома-то дождутся. Чай еще не дети по лавкам плачут, а?
Аля мотала головой, прихлебывая вкуснейший кисель.
– Не-ет. Корова там и овцы...
– А мать чего? Далеко что ль?
– Померла. Мы с братом... Ну, и жена у него.
– Так она не подоит что ли?
– Уехала она рожать. И уже родила. Стройка у нас в доме.
– Аа... А стройка – это всегда морока. Вот, чай, и надышалась. Лежи, пока стройка.
– Я не могу. Мне домой надо.
Однако лежать пришлось. Елена Алексеевна врачом была строгим. На следующий день другой врач мужчина осматривал ее ногу, делали рентген. Даже шел разговор, что надо б везти ее в область, но документов при Але не было. Поэтому дело с поездкой сошло на нет. Решили, что здесь возьмут пока анализы.
– И ты ни разу не обследовалась с детства? С таким-то заболеванием! – качала головой недовольная Елена Алексеевна, – Осложнение после полиомиелита – это ведь не шутка.
Она задавала вопросы, попадая точно в точку, как будто угадывая.
– Бывает, что до дома дойти нет сил? Просто падаешь, так колени подгибаются ...
Аля широко открывала глаза – кивала.
– Ясно, нарастает мышечная слабость, – бормотала врач, – Нога болит, да? Утомляемость... Голос хрипит часто. Одышка... Значит и межреберные мышцы пострадали, – врач вздыхала, – Ну, девочка моя, лечиться будем.
Через три дня к ней прикатила Маша. Взбаламученная, испуганная и активная. Она привезла ей бельишка, тапки и дала немного денег. Сказала – от Миши, но Аля сомневалась.
– Ой, мамочки! Мне уж сказали, что ты чуть не померла. Наревелася я..., не могу, – разрыдалась она сидя на стуле.
– Ма-ашка, да ты чего? Не плачь. Жива я, и домой уж хочу.
– Нечего тебе там делать! – сказала звонко, шмыгнув носом, – Лежишь тут и лежи. Тетка Таня за Зорькой твоей смотрит, не волнуйся. А Мишка пусть сам крутится.
– Тяжело ему, Маш.
– Ничего, здоровый бык. Справится. Пусть мамзель свою привезет, если тяжело.
– Ты что! Нельзя ей, с ребенком ведь.
– Знаешь, а по мне лучше уж ребенка оставить бабке, чем тебя мучить. Он тебя чуть не потерял. Это не страшно?
Аля охнула от таких слов. Ну, Машка есть Машка. Совсем еще юная и глупая.
– Что ты говоришь, Маш! Разве можно? Как ребенка оставить? А я уже прекрасно себя чувствую. Похоже их моя нога больше волнует, чем дыхание. Мне б домой ...
Однако, Елена Алексеевна с выпиской не спешила. Теперь уж и Аля не заговаривала о выписке, Елена Алексеевна рыкнула на нее, и она как-то очень легко смирилась.
Зато, непривычная к безделью, она начала тут всем помогать. Она мыла пол в палате, носила подносы с едой лежачим. Трудолюбивую, скромную, безотказную ее здесь полюбили все, и персонал, и больные. Даже принесли спицы и нитки, и теперь вечерами вязала она носки.
А еще была здесь небольшая библиотека. Больные обменивались книгами, читали. Взяла книгу и Аля. Достался ей Куприн, с упоением читала она "Гранатовый браслет", "Куст сирени"...
Здесь, в больнице, наверное, впервые в жизни услышала она слова благодарности. Никто не воспринимал тут ее дела, как должное, само собою разумеющееся, вменяемое в обязанность. Ее хвалили, благодарили, дарили маленькие подарки, старались отплатить добром.
А еще она слушала тихие разговоры женщин о жизни, рассуждения о семейных отношениях, воспоминания о прошлом. И было очень интересно окунуться в чужую жизнь. Аля прислушивалась, училась. Пациенток навещали мужья родители, дети и внуки. У каждой – своя история.
И то ли эти прочитанные рассказы, то ль разговоры женщин, а может отношение к ней больных и персонала – все это что-то изменило внутри Али.
Вон она какая ...
Она вспоминала себя на той фотографии, и было ей себя ту очень жаль. И захотелось ей, для себя той, сделать что-нибудь хорошее. Думала она о себе, как о другой девушке, которой она в силах помочь.
Чем ей помочь сейчас? Лечением, отдыхом... И Аля старалась: слушала Елену Алексеевну, выполняла старательно все предписания, дела – только в охотку, не через силу, отдыха – побольше.
Елена Алексеевна велела ей гулять вечерами, глубоко дышать. Она и гуляла. Весна...
Как-то вечером вышла она на больничный двор. На двери плакат: "Предохранительные прививки – надежное средство борьбы с врагом – вирусом" . Эх, врач сказала, что у нее болезнь как раз оттого, что прививку не сделали.
Она прошлась по аллее. Здесь было чисто, красиво – высажены цветы на клумбы. Дышалось, и правда, легко. Да и нога совсем не болела.
Люди тоже были другими. Молодые медсестры улыбчивые и раскрепощенные, люди пожилые – спокойные и размеренные.
Вдруг Аля услышала клики птиц. Она посмотрела в бездонное весеннее небо, и тут же из-за здания больницы показалось острие косяка. Это острие как будто пронзило сердце, но не болью, а благостью сопричастности к этим птицам. Захотелось туда – за ними. Впервые – не домой, а в далекие неведомые края.
Она аж задохнулась от этого внутреннего полета. Даже тело стало невесомым, лёгким, а головокружительная высь звала.
Наверное, тогда впервые Аля подумала, что она совсем молода, что жизнь – в ее руках, и судьбу возможно изменить.
Нет, она не та тонкая рябина из песни, которая вросла корнями в землю, она – одна из этих птиц. Она все может ...
Аля вздохнула, провожая птиц взглядом. А они все летели, удаляясь. И когда исчезли совсем, порыв этот тоже утих. Огляделась: больница, аллея, плакат, серые простыни на верёвках ...
Нет, это все мечты. Она нужна брату. Дом – это единственное, что у нее есть, единственное, что знает она в своей жизни.
Но засыпая Аля с восторгом вспоминала и вспоминала то сладостное ощущение полета ...
***
🌿🌿🌿
Продолжение – традиционно в пятницу, друзья ...
Пишу для вас...
От души благодарю всех подписавшихся на Премиум Рассеянный хореограф🌷 Спасибо, друзья!