Невеста была высокая, голенастая, широкоскулая, с короткими волосами, уложенными в прическу. Она заметно волновалась, но старательно не показывала виду.
Миша ей представлял родню, но она смотрела как-то сквозь, похоже, от волнения ничего не запоминала. Алю даже не заметила, прошла мимо. На Але было пестренькое зеленое платье, специально купленное к свадьбе.
Она натянула его и даже не посмотрелась на себя в зеркало – некогда, столько дел было впереди, столько волнений.
Ох, денек этот свадебный для Али был сложный. Она иногда закрывалась в комнате, падала на кровать, сильно растирая свою больную ногу, сидела так минут пять и мчалась дальше: убирать, мыть и подавать, подавать, мыть и убирать.
Свадьба удалась. Звучала гармонь, лились поздравления, сыпались деньги. Лишь к вечеру пошел дождь, и все перекочевали в дом. Каждый уголок занят был гостями, уже не отдохнёшь. Гора посуды высилась во дворе, в дом нести все было некуда. Хорошо хоть соседки, видя усталость Али, разобрали свою посуду немытой.
Ночевать они с Машей направились к бабе Нюре, но по ходу, молодые так умотались, что уж и им было не до чего. А еще, видя, как невесту воротит от некоторых блюд, все еще днем начали переглядываться и перешептываться – похоже ночь эта меж молодыми была далеко не первая.
Альбина лежала на койке, а Маша растирала ее колено.
– Да брось ты, Мань, огрызок мой. Стыдно мне, – Аля так вымоталась, и так ей сейчас хорошо было под Машиными руками, что даже спорить с ней не хотелось.
– Но-ожечка, бе-едненькая. Набегалась, да? Аль, как тебе эта Катерина?
– Не знаю. Я ж с ней даже не поговорила.
– А мне не понравилась. Наглая она.
– С чего ты взяла?
– Ну-у, видно же. Ты думаешь, она тебе навоз грести станет? Она вон от рыбы воротится.
– Ну так, сама понимаешь. Не маленькая уж. А с навозом я и сама...
– Да понима-аю. Только мне кажется, что сядет она и ручки сложит. И будешь ты опять пахать, как та лошадка тягловая.
– Миша сказал, что они, хоть и городские, но тоже скотину держали. Свинина ведь ихняя.
– Да, да только видно по ней, что не нашего она поля ягода. Давай я скажу ей, что ты болеешь. Пускай сама тут... Аль... А-аль...
Но Аля уже спала, бессонные ночи, усталость, волнение, нежные поглаживания Маши сделали свое дело.
А Маша, хоть была еще подростком, но лежала и думала о человеческой судьбе. Нет, она точно не хочет жить, как двоюродная ее сестра. Она бы все сделала, только б вот так не жить.
А завтра, то есть сегодня уж, вставать Але в половине четвертого – ждет ее скотина, которая праздников не знает, и второй свадебный день.
На второй день торчала Аля на кухне, принимала и мыла посуду у раскрытого окошка. Окно выходило по другую сторону двора, она вслушивалась в звуки, в рев и шум расходившейся деревни и радовалась, что, видя усталость и хромоту, нанесли воды и посадили ее бабы в доме.
Вчера подхватил ее было танцевать подвыпивший отец невесты. Да какой из нее танцор? Она покраснела, растерялась. Не научили ее веселиться, а пляска – уж точно не по ней. Только человека расстроила, стояла, головой мотала и улыбалась. Так и отстал.
А сегодня у окна кухни вдруг частенько начал появляться Витька Солодов. Он работал в леспромхозе, в деревню приехал только на свадьбу Миши. Дружили они когда-то.
– Красивая ты, Алька. Прям, расцвела. Давно тебя не видел. Э-эх! Если б вот не ..., – он замолчал, сорвал желтый цветок у забора, протянул ей, – Ладно, давай ведра-то, еще воды принесу.
Алька все понимала. Обошли ее эти радости: радости молодости, любви, гулянья и семьи. Мамка еще говорила, что с костями у нее не порядок – не родит. А по поводу Витьки и не расстроилась совсем. Малахольный он, ну его. Лучше одной жить, чем с таким. Да и почему одной-то? Миша теперь с семьей рядом будет. А она – с ними.
И мысленно представляла себе, как станут дружно они жить, как будут помогать друг другу во всем. Мыла посуду, мечтала и улыбалась.
– Пошли ка! Хватит тебе тут, – тянула ее Машка, – Там за тебя пьют.
– За меня? – Аля вытирала руки, а Маша бросилась снимать с нее фартук, – Зачем за меня-то?
– Пошли-пошли! – тянула ее Маша.
Алю усадили за стол. Тетка Таня поднялась, постучала по графину.
– А я хочу выпить за Алечку. За сестренку жениха. Вот что. Она ведь, считай, весь этот стол и накрыла. Она и мать Валентину хоронила, и дом – на ней, почитай. Теперь вот другая хозяйка пришла, а она ведь помощницей станет. Так жалей ее, Мишенька, тоже ведь без отца и матери, ох, сиротинушка ..., – тетка Таня прикрылась ладошкой, потекли слезы, говорить больше не могла.
– Не обидим, теть Тань, – обещал Миша.
Но тут вскочила Маша, затараторила.
– А я еще хочу сказать. Лучше человека, чем Альбина, я не встречала. Она добрая, щедрая, трудолюбивая. Ее и в колхозе хвалят, – Аля дергала Машку за подол, усаживала, расхвалила уж больно, – А чего? Она братиков и сестер моих подняла, и вам поможет. Только вы не забывайте, что она все-таки, она все-таки ..., – Аля дернула ее сильнее, усадила.
Не любила она, когда о болезни ее поминали, а Машке за столом взрослых вообще еще слово рано было держать.
Все зачёкались, выпить не терпелось.
– За тебя, Алечка.
– Будь здорова!
Как она вернулась на кухню, никто и не заметил.
***
Катерина блаженно, до хруста в плечах потянулась в постели, посмотрела за окно. Потом тряхнула светло-золотистыми волосами, поднялась, прошла на кухню. Заглянула под блюдо – завернутые блинчики. Самовар уже поостыл, но разогревать его она не стала – муторно. Развела варенье, села пить чай с блинами.
Слава Богу, гулянье позади. А все-таки хорошо, что у Мишки нет родителей, никто мозги клевать не будет. Есть младшая сестра, но уж эта точно командовать не станет, мала еще, чтоб ею командовать. Как там ее зовут? Катерина нахмурилась, но так и не вспомнила.
Она пошла по дому, рассмотрела все углы и пришла к выводу, что обстановочка – так себе. Ну, что ж. Теперь она тут полноправная хозяйка, ее дом, вот и будет решать чему где стоять, что прикупить и куда повесить.
Комната проходная – зал, из нее – их спальня, в чуланчике можно устроить детскую. Ой, а еще ж сестра эта... Совсем забыла. Но есть же вон место за печкой. Хотя... удобное оно для купания дитя.
Ладно, решат вместе с Мишей. Но обустраиваться им надо. И дом ремонта требует.
Любая девушка мечтает о своем доме, о хозяйстве. Кате стукнуло двадцать два года, она закончила техникум легкой промышленности, а тут ... В общем, нужно было замуж. Отец, конечно, мечтал о другом зяте, но сейчас уж и на Мишу смотрел с обожанием.
А она и вовсе влюблена. А чего его не любить? Плечи раскидистые, подбородок и скулы твердые, мужские. Одевался красиво, любил светлые рубахи и начищенную обувь. Да и... Не до выбору уж.
Общежитие, правда, ее расстроило, а оказалось у него дом свой есть. Хоть и в деревне, но свой угол. Обещал отец подсобить, подремонтировать и дом, и двор. А с ребенком тут благодать будет. Воздух свежий, лес, река. Родит, так и мать приедет, поможет. А можно и к ней ненадолго в гости махнуть. Там видно будет. Главное – все устроилось.
Это все же хорошо, что сестра Мишина – с ними. Будет на кого хозяйство оставить. Интересно, какая она, сестра эта. На свадьбе и не разглядела ее как следует.
Впрочем, пока в хозяйство вникать не хотелось. Все тут было чужое, и она чувствовала себя, как в гостях. Где тут ложки? Где ножи? Привыкнуть еще надо.
Первой с работы пришла Мишина сестра.
– Ой, здрасьте! – улыбнулась Катерина. Она так и не вспомнила имя, – Долго работаете. Уборочная?
– Свёклу убираем, – кивнула Аля.
Она вымыла руки, подхватила ведро, направилась во двор.
– А ты куда?
– Корову встречу. Пасем еще.
– Я с тобой, можно?
– Можно, – Аля даже улыбнулась.
– А ты чего это, и корову, и телку, и овец держишь. Все твое?
– Почему мое? Наше с Мишей.
– Ну, да... А школу-то ты хоть закончила?
Аля покачала головой.
– Я не тут жила, а потом мама болела ..., – отвернулась, стало стыдно.
– Ну, ты чего. Без образования ща плохо. Зря ты... Я вот техникум закончила. Только... Только тут у вас работы для меня нет точно. Ладно, поживем, увидим. Зима впереди, ну и...
Что "ну и" Аля догадалась – ребенок.
Вечером вернулся Миша. Катерина порхала вокруг него, угощала. Аля явно была лишняя, она ушла управляться в сарай. Надо было готовить Мише обед на завтра, он брал еду с собой, но молодые для милования выбрали кухню, и Але неловко было им мешать.
За стенами сарая задувал осенний ветер, дождило. Без особой причины Аля в этот вечер вдруг всплакнула.
Может это от усталости?
Или от радости за брата?
***
***
Деревня их изрядно обновилась за последние годы, домов новых настроили, старые крыши меняли на оцинкованные, обустраивались.
Планов по обустройству дома и у Екатерины была масса. Аля не встревала, но вслушивалась внимательно. Хорошо будет, если дом отремонтируют. Вот только будет ли там ей место? Уж больно планы у Екатерины грандиозные. А где на эти планы денег брать?
Как-то в бане призналась она Але, что беременна. И Аля вдруг поймала себя на том, то испытывает неприязнь к этому не родившемуся еще ребенку. Она набылась нянькой, накачалась, настиралась, и опять с тревогой почувствовала, что ждет ее это.
По какой-то легкомысленности Катерины она поняла, что основную работу с ней делить она не станет. Да и Мишка, видать, так распределил. Видит, как сестра чистит картошку, ставит чугунки, собирает ему поесть на завтра, при этом держит Катю на коленях, качает и щекочет.
Уже как-то погрозил сестре пальцем, как маленькой.
– Смотри у меня. Катьку мою не обижать!
Похоже, наступающая зима особых радостей Але не сулила.
Вечера – единственное время, когда можно было протянуть больные ноги, повязать в тишине теплые носки, просто поговорить с Мишей или посидеть над письмом Маше ... эти теплые вечера в холодное время года были для нее под угрозой.
Им было хорошо именно вдвоем. Дом небольшой, Аля явно мешала. Она видела, что брат счастлив, и удивлялась себе: почему же так не радостно ей за его счастье?
Может просто осень? Дожди... боли... Или портится ее характер?
– Ну, Алечка. Смотрю: сама да сама. Не помогает Мишкина-то красавица длинноногая ? – окликнула ее как-то баба Нюра, когда Аля шла с колодца.
У деревенских женщин глаз цепкий – видят все. Аля поставила ведра.
– Да ниче, баб Нюр. Помогает. Она дома больше-то...
– Ну-ну... Дома так дома. Смотрю: все сама ты да сама. Аль, дождь-то будет ли сегодня?
Аля посмотрела на небо.
– Снег будет, баб Нюр.
– Сне-ег? Так рано снегу-то.
– А он с дождем вместе. А мы свеклу еще не убрали в поле. Побегу, баб Нюр ...
Ее голос, будящий работниц бригады по утрам, как-то охрип в последнее время.
– Ты чего-то уж не поешь соловушкой, Алька. Как курить начала, хрипишь.
В этот день в поле, убирая свеклу под дождем и снегом, Аля впервые подумала о том, что надо б иметь ей хоть немного своих денег. Вот только Миша не поймет, обидится.
Нет, наверное, не время сейчас что-то менять. Надо обождать.
Время все расставит на свои места.
***
Зимой Миша ушел с МТС. Плохо ушел – со скандалом. Поссорился там с работниками, с начальством. Говорили, что кого-то он там сильно подвел. К ним домой прибегал бригадир ремонтников, они ругались.
– А у меня жена беременная и сестра – инвалидка, так как мне жить? Мне кормить их надо, – услышала Аля окрик брата.
Ей было страшно за Мишу. Не все благополучно было у него. Как-то привозил он на колхозной машине куль картошки и овощей, а потом дров на топку. Привозил ночью – ясно ведь, воровство какое-то. Но о том конфликте на работе шептался он с Катериной, Алю в подробности не посвящал. Он вообще, в последнее время смотрел сквозь нее.
И ведь зачем таскать-то? Не бедствовали они. Отец Кати передавал консервы, макароны, муку. Хорошо доилась корова, неслись куры. Прошли времена голодные, только успевай в печку ставить. Но Михаил копил деньги.
В колхоз работать идти Миша не хотел. Лишь в феврале устроился он на пилораму в ближайшее большое село. Говорил, что работа эта выгодная, потому что по весне начнут они ремонтировать дом, а там много отходов – есть чего взять.
Как-то вернулась Аля домой, а там на крыльце – старое тряпье. Зашла в дом – разгром: все вынуто из шкафа и сундуков, разбросано по дому, лежит кучами.
– Кать, чего это?
– Чего-чего? Уборка. Не видишь? Че мести по углам, если в углах вот это? Миша придет, сожжет.
– Что сожжет?
– Что на крыльце. А это... Тоже давай разберем, выкинем. Вот это, например, что? – она подняла вылинялые отцовские еще штаны.
– Штаны папины. Может, Мише ... Ой! – Аля бросилась к сундуку, но он был пуст, – Тут карточка была, и у мамы там..., – она помчалась в горенку, но и комод был пуст. Вещи лежали повсюду на полу.
– Фотокарточка? – Катерина нахмурилась, – Не знаю. Вроде, видела. Посмотри там.
Аля распереживалась, но среди кучи вещей с трудом отыскала обе карточки. Показала их Кате.
– Ой... Это мать твоя?
– И Мишина, – кивнула Аля, – Болела она уже, – добавила в оправдание.
– Ясно, – сунула она ей карточки, – Нам тоже надо с Мишей портрет сделать. Повесим его, когда обустроимся. Отец диван обещал.
– Диван? – у них и кровати-то появились не столь давно, а тут диван.
– Да. И вообще, я не собираюсь жить, как вы жили. И вот так выглядеть не хочу, – кивнула она на карточки в руках Али, – Старорежимная старушонка ты там какая-то.
Она ходила по дому, вынимала из шкафов все подряд.
– Крынки и горшки эти забуревшие тоже выкинем. И сундук этот – в сарай под инструмент. А это что?
– Это ступка, зерно молотить.
– Выкидываем. Че мы из прошлого века что ли? Ступка... А это что?
– Отрезы это, мамины еще.
– Ладно, посмотрим. Я может швейную машинку потом привезу.
Домашнее хозяйство, практически, так и осталось на Але. Это она топила печь, стирала, управлялась со скотиной, цедила и сдавала молоко. Это она перебирала овощи в погребе, готовила на кухне основное. Хорошо хоть хлеб не стали печь, теперь хлеб привозил Миша.
Только вот теперь не хватало ей чугунков, не могла найти она утварь, привычно стоящую на местах, терялась, тыкалась. Порой по привычке ставила на место старое. Катерина злилась, рычал и Мишка.
Аля долго привыкала к новым порядкам невестки.
Но самые большие изменения ждали ее впереди...
***
🌿🌿🌿
Поставьте, пожалуйста, лайк, если чтение нравится...