Она стеснялась фотографироваться. Считай – впервые. Имелся, правда, у них старый желтый снимок, на котором она с матерью, отцом и старшим братом. Но там ей с год всего, его можно было и не считать.
– Просто стойте и смотрите сюда. Вот сюда, – показал фотограф на объектив, – Внимание! Сейчас вылетит птичка.
Фотографа в их дом на ночлег определил председатель. Приехал он снимать бригадира-передовика, а им с матерью просто повезло: за ужин – целых две фотографии: общая с матерью, и ее – отдельная, даже с веточкой и птичкой в нижнем углу.
– Ну вот, можете жениху дарить, – протянул он фотографию после печати, – Вы мне эту пичужку и напомнили, – показал на снимок.
Аля взяла снимок, робея. А потом вечером долго рассматривала его. Вон она какая. Разглядывая, она то хмурилась и вздыхала, то улыбалась и зажимала рот ладошкой, чтоб не улыбаться широко, чтоб не хихикнуть.
На снимке она стояла у бревенчатой стены дома, но ветки яблони тоже попали в кадр. Она стояла во весь рост, в белом платочке, вязаной кофте, больших материнских сапогах с парусиновыми голенищами. Она немного виновато и испуганно улыбалась, зажимала кулаками с боков подол платья.
Общую фотографию мать убрала в комод, а эту отдала ей. Аля несколько дней подряд, в свободные минутки, доставала этот снимок, смотрела и смотрела на себя. Иногда ей казалось, что это не она вовсе, а какая-то другая девушка. Совсем взрослая. Порой она казалась себе ужасно некрасивой, а иногда – просто красавицей. Она переживала, что нет у нее туфель, как у других девушек, что средняя пуговица на кофте другого цвета, что юбку она скомкала в кулаках, что узел у платка где-то сбоку подбородка. Чуть поровнее бы.
И все равно ей нравилось смотреть на себя. Росту небольшого, но лицо милое. Нос, правда, немного уточкой, зато глаза темные, глубокие и даже с какой-то поволокой.
И как только выдавалась свободная минутка она доставала эту фотокарточку. При матери не доставала – стыдно было радоваться при матери. Не время радоваться.
А свободных минуток было не так уж и много. Где их взять?
Весна выдалась в том году ранняя, она совсем недавно вернулась от тетки Лиды, где прожила в няньках три года. Приехала на похороны отца и пошла работать в колхоз.
Весь апрель они работали в поле от света до потемок. Вставала Алька по темну, управлялась со скотиной, с домом, кормила больную мамку, и уже по бледной зорьке бежала будить бригаду. Ее так и звали – Алька – птаха ранняя. В посевную лошади уставали, меняли их, давали отдых, а людям уставать не положено.
Одно плохо – не всегда поспевала Алька с работою. Что-то выходило прекрасно, а что-то – не ахти.
***
Альбина родилась здоровенькой, но заболела страшным вирусом во младенчестве.
Она тогда перестала ходить, ножки подгибались, падала, были приступы одышки – задыхалась сильно.
Помнила она эту свою болезнь, хоть и было ей всего пять. Вытягивали ли ее? Сейчас уж разве поймешь. Помнила, как отец смотрел на нее, когда вез на телеге с приступом в больницу. Встал посреди леса, качал головой.
– Куда тебя больную-то? А? Мишка вон какой у нас, а тебя хоть тут в лесу бросай. Может и лучше б. Совсем ведь калека. Не жилец.
Она мотала головой, задыхалась и ревела. Боялась леса. Боялась, что оставит одну.
С той поры поняла – если будет болеть, увезут ее в лес. Оттого и карабкалась из болезни сама. Боялась жаловаться, беспокоить. Пряталась в сарай, хватала свое больное колено, раскачивалась и подвывала. И от работы ни от какой не отказывалась. Подумают, что больная, и тогда...
А когда подросла, чуть окрепла, пошла в школу, поняла, наконец, что в лес не увезут. Одно плохо – больная нога ее отставала от здоровой – была тоньше, да и в длине, похоже, уступала. Аля прихрамывала. Она ныла ночами, а перед дождем и ветрами так, что теперь уж спрашивали у нее близкие – быть ли дождю. И она не ошибалась.
В годы засушливые на нее ворчали даже бабы деревенские:
– Опять нет? Да ты чего говоришь-то? А? Алька! Ну-ка, давай, давай дожжя! Хватит кости свои беречь!
Так и оставалась Аля этаким отщепенцем в семье Архиповых. Все крепкие, красивые, а она, вроде как, другая. Поговорка "в семье не без урода" как раз про нее. А Алька и не спорила. Наоборот, жалела их, стеснялась своего уродства, прятала ногу в длинные юбки.
Красивая ее мама Валентина отца – Сидора любила. Сын Миша – полная его копия. Мишка рос, как и все деревенские пацаны, гонял овец и корову на пастбище, помогал отцу, худо-бедно учился, но все равно родители его баловали. Что не едут на базар, все Мишке подарки. И пряник ему побольше, и петушок неполоманный – ему.
Аля так привыкла к этому, что уж и внимания не обращала, и сама все лучшее брату отдавала. Чего она? Она – калека. Терпят, и то хорошо. Она и сама любовалась братом – чернобровый, чубатый, высокий. Немного заносчивый, да, но ему б не заноситься. Гордилась, когда девки о нем шептались.
– Ты Мишке-то не говори, ладно. Нравится он мне. Мамка сказала калеченность эта твоя не в счет – от болезни ты такая, – шестнадцатилетняя бойкая и красивая Ольга Шеврякова как-то даже призналась ей.
Аля очень боялась, что из-за нее подумают о брате плохо.
– Да, я от болезни. Родилась ровненькая, – кивала она.
Когда исполнилось Але двенадцать, мать сшила ей два платьюшка и отвезла ее в работницы к тетке в большое село Новосельцево. У тетки – пятеро детей мал мала меньше. Вот и отдали Альку в няньки за пропитание и посылки домой. Четыре класса она закончила – хватит, пора было помогать семье.
Але в Новосельцеве было страшно и интересно одновременно: дорога широкая, церковь беленая, мельница. Избы стояли под оцинкованным железом, с петухами на коньках, на окнах – резные яркие наличники, палисадники, а дворы широкие, с дощатыми дорожками. Не то что у них в деревне – курные избы с позеленевшими соломенными крышами и грязными дворами, затоптанными скотиной. Есть даже "мангазин", как называли его тут многие.
Дом тетки Лиды – обшитый тесом пятистенок, показался Але хоромами. Она низко поклонилась, как велела мать. Тетка покачала головой, а муж ее Иван велел больше не кланяться, потому что они – "рабочий класс, а не барева".
Сама тетка собиралась работать на шахте в районном городке в трех километрах от поселка. Была она резка, неприветлива, строга к детям. И через некоторое время Але это стало нравиться. Она по натуре своей всегда и всем умела находить оправдания, люди ей чаще нравились. Обиды она привыкла прощать.
На ее плечи упало хозяйство и пятеро детей. Она доила корову, топила печку, мела в доме и во дворе, носила воду, стирала в корыте, ходила полоскать на реку и грела обед на чудной штуке под названием примус. Примуса она боялась. Туда надо было сначала накачать воздуха. Примус шумел, Аля долго привыкала к нему, тетка на нее кричала.
Младшему ребенку Лидии было всего-то три месяца, а старшей Маше – восемь.
Только она, Машенька, Але и помогала. Пошла она в отца – добрая, заботливая, бойкая и переживательная. Благодаря ей и втянулась Аля в хозяйство быстро. Маша и заступалась за Алю, случись что, иногда и привирала, беря не свою вину на себя.
– Мамушка, это я ветку на вишне обломила-то. Потянула, она и треск...
Знала Маша: что ей простительно, Але не простят. Но виноватой оказывалась все равно Аля – не доглядела. За провинности сажала Лидия Альку в сарай на ночь. Только если дома был дядя Ваня, в сарай он ее сажать не давал. Аля ничуть не обижалась. Принимала, как должное – сама виновата.
– Аличка, ты не бойся, – Машка прибегала ночью, когда мать засыпала, шептала в щель, – Не бойся, никаких лешаков не бывает.
– А я и не боюсь. Ступай домой, ступай... Настудишься, Машенька.
– А ты там, поди, околела?
– Не-ет, ни капельки. Тут от кобылы жар идет, – старалась сдержать дрожь Аля, – Ступай и спи. Я тоже вон уж кумарю.
Она зарывалась во влажную солому, дрожала. Не спала – какой тут сон. Она думала, что она очень плохая девочка. С обязанностями не справляется, трудится плохо, за детьми приглядывать и то не способна. Калека, одним словом.
Она лежала скрючившись и думала, как сделать так, чтоб все успевать, чтоб вести себя хорошо, чтоб все были довольны ею.
А если и плакала, то совсем не из-за наказания или обиды, нет. Она просто скучала по дому, по маме, по Мишке, по родному углу. А еще она часто вспоминала Агриппину Сергеевну – учительницу.
– Ты молодец, Алечка, ты самая старательная девочка из всех моих учеников.
Аля писала в какой-то большой счетной книге, которую подарила ей Агриппина Сергеевна, потому что тетрадок у нее не было. Все купленные тетрадки она сама отдала Мише, ему не хватило. А когда Агриппина Сергеевна попросила маму тетрадки ей купить, та ругалась сильно и месяц потом не пускала Алю в школу.
– Девке дома надо быть, на хозяйстве. Вон вязать лучше научись.
И Алька училась. А когда научилась – отец начал ругать за то, что уж больно много сидит и бездельничает – вяжет.
Вообще, мама ее любила. Алька часто ловила на себе ее жалостливые взгляды. Мать сразу прятала глаза, бросалась в дела – не умела проявлять она ласку, стеснялась ее. Но нет-нет, да подсовывала дочке лучший кусок.
Альбина понимала, что побаивается мама отца, хочет казаться излишне строгой при нем, оттого жалела и любила маму еще больше.
В школу она вернулась по настоянию Агриппины Сергеевны. В первый же день та погладила ее по голове и задумчиво произнесла:
– Учись, Алечка. Тебе надо учиться даже больше, чем остальным. Учись, девочка моя.
По голове ее никто не гладил, она втянула голову в плечи. Но учительницу любила очень. И училась старательно. Агриппина Сергеевна давала ей книжки, а Аля больше всего на свете боялась, что увидит их отец. Приходила из школы и прятала книжку на дне тяжелого сундука. Доставала втихаря, когда никого дома не было, читала, сидя на этом сундуке, шевеля губами.
– Поняла, Мурка? Из собаки артистку сделали. А ты? Ты хочешь быть артисткой? – повторяла она за Чеховским героем "Каштанки", разговоривая с кошкой, – Не-е, ты бестолковая, Мурка. Ты не сможешь.
Но когда Аля заканчивала четвертый класс, Агриппина Сергеевна уехала. В пятый класс Алю не повели, отправили к тетке в няньки. Домой за три года она съездила лишь раз, но исправно писала матери письма, перечисляя поклоны всем домашним и соседям.
Там, у тетки, было нелегко. Нога ее после тяжкого труда болела, ныло все тело, спина, но она не жаловалась. Только вот Маша сама увидела ее боль.
Они спали вместе на полатях.
– Аля, у тебя же болит, да? Я слышала ночью ты стонала.
– Не-е. Во сне это.
– Во сне? Нет, ты не спала. Я видела.
– Пройдет. Осенью всегда так.
– Да? Ой, бедная ты моя Алечка, – Маша вдруг обняла ее, расцеловала в щеки.
Это была вторая ласка в ее жизни, Аля растерялась, оперлась Маше в грудь.
– Ты чего это?
– Ничего. Просто люблю тебя очень. Спой мне тихонечко.
И Аля затягивала свою любимую "Тонкую рябину".
Маша была совсем не похожа на Алю. Она была веселой и общительной, открытой и эмоциональной. Частенько с малышом на руках на улице Аля наблюдала за играми Маши с подружками. Смотрела и улыбалась.
Ей нравилось смотреть, как играют девчонки и мальчишки в лапту. Хотелось присоединиться тоже, но она спохватывалась, стирала с лица улыбку, вдыхала глубоко и шла домой – дома всегда ждали дела. Она ведь не дитя. Разве может она играть? Смотреть-то на игры и то совестно, когда столько работы.
Через два года подоспели из дома радостные вести: Миша поступил в ремесленное училище. Мать плакала, переживала, но сыном гордилась. По Але она так никогда не плакала.
А через три года случилась беда – внезапно умер Сидор, отец. Ехали они с МТС на телеге, возница дядя Петя услышал сзади хрип, вздох, оглянулся – а тот уж лежит – пена изо рта. Врачи сказали – разрыв сердца.
Вместе с подросшими уж детьми поехали они с теткой Лидой на похороны. Приехал из училища и Мишка. Он стал каким-то важным, родни сторонился. Уехал обратно быстро.
Тогда Алю оставили дома с матерью. Мать переживала смерть отца тяжело. Лежала, отмахивалась от дел. Приходили бабы, уговаривали встать, приходил бригадир – ругался, требовал от нее выйти на работу. Хоть и зима, но работы в колхозе хватало.
Але было пятнадцать, а она тогда вышла на работу в колхоз, все хозяйство взвалила на себя, жалея мать. Мать поднялась только по весне. Но ходила хмурая, быстро уставала.
Вот как раз в тот период и появился в их доме фотограф. А у Альки до того и не было время себя разглядывать. Какое там. А тут – засмотрелась.
Вот она какая...
***