Вот представьте.
Зима 1700. В центре Москвы на Красной площади горят костры, освещая место будущей казни. Князь-кесарь Ромодановский страшным и чуть хриплым голосом зачитывает что-то вроде следующего:
«За измену и нерадение делу государеву казнить боярина и князя Ивана Трубецкого да товарища его Автонома Головина, что наряд не уберегли да королю свейскому отдали, государю не прямили и изменяли, руку королю целовали и ..»
Голос тонет в криках улюлюкающей толпы, на эшафот выводят осунувшихся, еще вчера всевластных аристократов и палач с нахрапом дважды опускает топор.
«Тебя же, княже Борис Шереметьев да тебя княже Иван Бутурлин- продолжает князь-кесарь – помня службы ваши верные, да снисходя к прошению царевича и царицы, царь милует да ссылает в Сибирь, отобрав на себя все имения»
Над Шереметьевым и Бутурлиным ломают шпаги, толпа беснуется и улюлюкает, предвкушая продолжение. Весной по первой травке в сторону Речи Посполитой «за многие неправды государю да во вспоможение брату его возлюбленному королю Карлу» идут казаки, донские и не только.
Качаются на церквях неснятые колокола, задумчиво прячут ухмылки в неотрубленные бороды бояре, поглядывая на поникшего на троне Петра (или уже Алексея), в окрестностях небольшого шведского городка Ниен пузырятся негостеприимные болота на месте так и не случившегося Питера.
Что за бред, скажите вы. Всё было не так.
Разве так должно принимать поражения?
Разве это в русском характере?
Этого и правда не было. Петр никого не судил из воевод Нарвы.
Разве что за де ла Круа долги платить отказался.
Но в 1634 году всё было почти так. Прямо в духе еще свежей в памяти Смуты.
Пометки на полях.
Чуть-чуть про упомянутых аристократов, виновников поражения под Нарвой.
Карл-Евгений де ла Круа – имперский фельдмаршал, которому Петр буквально всучил командование армией перед своим отъездом. Профессиональный наследственный фельдмаршал (отец и дед по матери тоже фельдмаршалы империи) из Валлонии, участник датско-шведской и австро-турецкой войны. Брал и шведские, и турецкие крепости, но под Нарвой крепко оплошал (как и под Белградом в 1693). Кроме поражения под Нарвой известен оригинальным захоронением. В начале 1702 года умер и его явно издевательски публично похоронили в стеклянном гробу в подклети церкви святого Николая в Ревеле (ныне Таллин). Формально – не разрешили кредиторы фельдмаршала. После взятия Ревеля русской армией в 1710 году ничего не изменилось, хотя Петр мог и заплатить долг, и просто приказать прекратить происходящее. Похоронили по-человечески его только в 1897 году.
Иван Трубецкой – старший по званию из российских генералов той армии. Он родной племянник фаворита царевны Софьи (мама - Ирина Васильевна Голицына), и он же ее главный тюремщик, не позволивший стрельцам освободить ее в 1698. Последний боярин, новгородский наместник, старший из командиров дивизий той армии. 18 лет был в плену. Туда даже пустили его вторую жену (родственницу Петра по матери Ирину Нарышкину), которая родила ему двух дочерей. Но самым известным его ребенком стал бастард от шведской баронессы (то-то к нему жену отпустили) – Иван Бецкой, секретарь Екатерины II, президент академии и прочая.
По возвращении из плена служил в основном на Украине. Процветал как царедворец, был одним из приближенных последовательно Петра II, Анны Иоанновны (очень помог с разгоном верховников) и Елизаветы. Сенатор, генерал-губернатор Москвы, генерал-аншеф, полковник гвардии. И он же последний боярин эпохи Петра. Глыба.
Автоном (Артамон) Головин – сын казанского воеводы и руководителя земского приказа. Близкий друг Петра, помогал ему брать власть и Азов, один из организаторов потешных войск и гвардии. Попал в плен при Нарве, вернулся в Россию в 1718 году тяжело больным и вскоре умер. По возвращении получил высший орден империи – Андрея Первозванного.
Борис Петрович Шереметьев – граф имперский и российский, победитель при Полтаве. Под Нарвой конфликтовал с де ла Круа, сумел увести большую часть своих отрядов в относительном (относительно остальных, конечно) порядке. Командовал русской армией в Прибалтике в 1702-05, чаще побеждал, взял Нарву. Давил астраханское восстание, руководил армией в полтавском и прусском походе. Умер в 1718.
Иван Бутурлин – тоже из рода воевод, но пожиже (стольники, окольничие). Приближенный царя, человек большой личной храбрости. Его обменяли еще в 1710, отчасти по относительной худородности, отчасти из-за постоянных попыток побега. По возвращении – активный участник Северной войны, занимал Финляндию, командовал авангардом при Гангуте (1714). Вернулся в свиту Петра, один из главных обвинителей и палачей царевича Алексея. Генерал-аншеф и руководитель военной коллегии в 1720-е. Один из активистов переворота, приведшего к власти Екатерину I, а вот в дальнейшем (при Петре II) попал в опалу, лишен чинов и наград. Тихо умер в 1738.
Все вернувшиеся были подтверждены, а то и повышены в чинах, в том числе и не упомянутые типа Адама Вейде и Якова Долгорукова.
Конец пометок на полях.
В самом конце апреля 1634 года Москва пережила странное и страшное судилище. Были казнены главные воеводы смоленской рати Михаил Борисович Шеин и Артемий Васильевич Измайлов, приговорены к ссылке в Сибирь Михаил Белосельский и Семен Прозоровский. Главными судьями были бояре Иван Шуйский-Пуговка и Андрей Хилков.
А еще через пару дней случилось гори-гори ясно и переворот 1634, потерянный историками, но ключевой в ту эпоху.
Хотя изначально вроде бы ничего и не предвещало беды.
Выход из окружения остатков смоленской армии не был для окружения царя Михаила новостью. Он произошел на глазах у московского посольства, прибывшего к королю Владиславу для определения времени и условий мирных переговоров. Возглавлял то посольство Григорий Горихвостов, человек чину невысокого (московский дворянин), но дипломат опытный и успешный. Узнав о его приезде, Шеин даже взбрыкнул, отказавшись подписывать согласованный договор о капитуляции (что привело к ужесточению некоторых статей). 28 февраля король принимал московского посла, а на следующий день – капитуляцию русской армии. Присутствие того на самой капитуляции не упомянуто (что и логично, это такой позор, от которого лучше дистанцироваться), но состояние самой армии послам было понятно. Основным наполнением переговоров было время и место встречи великих послов. Договорились на 15 апреля (Троицын день) и окрестности Смоленска.
Пометки на полях.
Формально условия Владислава, озвученные Горихвостову, адекватностью не отличались. Вот они в кратком пересказе (сохранились в литовских источниках).
1) свергнуть теперешнего царя, нарушившего присягу и перемирие без всякого повода и нарушившего права нашего короля, и избрать себе другого из числа ли родных братьев короля, кого им угодно, или из среды себя, так как у них есть много знатных родов;
2) заключить между обоими государствами вечный мир на основании договора Казимирова (договор между Казимиром IV и Василием Темным от 1449, по сути, Владислав озвучивает претензии на Тверь и верхнеокские города);
3) Северское княжество и другие отнятые области возвратить согласно с вышеупомянутым Казимировым договором;
4) платить королю ежегодно сто тысяч рублей за отказ от титула и права на царство, для удовлетворения его за столь великую милость;
5) уплатить польскому и литовскому войску;
6) освободить с обеих сторон пленных, никого не исключая;
7) обеспечить вечный мир более надежными обязательствами, нежели как было прежде.
Такое можно требовать на развалинах пылающей Москвы, а не после локальной победы под Смоленском. Но, как это часто бывает в истории русско-польской дипломатии, были условия протокольные, попадавшие в официальные документы, и были условия кулуарные, которые и обсуждались, и ложились в перемирные грамоты.
Конец пометок на полях.
Царь послал навстречу Шеину Моисея Глебова. Тот должен был расспросить воеводу об условиях договора и передать ободряющие слова вышедшим из окружения войскам: «Служба их и радение, и нужда, и крепкостоятельство против польского короля, и против польских и литовских людей, и что с ними бились, не щадя голов своих, государю и всему Московскому государству ведомо».
Армия Шеина дошла до Можайска во второй декаде марта (марш около 400 км частично по распутице вряд ли мог быть быстрее), где ее встретили отряды Дмитриев Черкасского и Пожарского. Прямо о конфликте воевод не говорится, но он был практически неизбежен. Шеин так и не дождался этой армии под Смоленском, хотя очень ждал. Черкасский и Пожарский вряд ли оценили как местнически незначительный Шеин обошел их в конкурсе на главного воеводу смоленской рати. Черкасский, главный воевода осады 1613-15, был первоначально главным выбором на этот пост и лишился его только вследствие интриг патриарха и его родственника Лыкова. Пожарский с отсылкой на болезнь (что могло быть и правдой, в 1611-15 воевода правда получил несколько тяжелых ран, которые его беспокоили до конца жизни) отказался быть вторым воеводой Шеина. А вторым воеводой Черкасского быть согласился без вопросов и больничных.
Армии были примерно равны по численности. Русская оценка ушедшей армии Шеина 8 тысяч ратников, литовская 5 тысяч пеших и 7 сотен конных. Возможно, разница объясняется двумя тысячами раненых ратников, оставленных Шеиным в смоленском лагере на верную смерть и по большей части и правда умерших. Армия Черкасского, на бумаге насчитывавшая двадцать одну тысячу ратников, в реальности не дотягивала и до половины этой численности. Это был последний резерв и бросить его под Смоленск на фоне двойной угрозы (на юге наступала еще одна коронная армия) мог только безумец.
Но Шеин и его солдаты с большой вероятностью считали иначе. И говорили вещи, которые откровенно разваливали дисциплину и в этих верных частях. Последних верных частях на пути к Москве. Грамота Шеина, написанная по возвращении, не сохранилась, но правительство восприняло ее как грубость и ответило опалой и комиссией во главе с боярами Шуйским-Пуговкой и Андреем Хилковым.
Пометки на полях.
Вот за что казнили сына воеводы Измайлова
«…будучи под Смоленском и из-под Смоленска пришедши в Можайск, хвалил литовского короля, говорил: «Как против такого великого государя монарха нашему московскому плюгавству биться? Каков был царь Иван, и тот против литовского короля сабли своей не вынимал и с литовским королем не бивался»
Это уже не история генерала Павлова, это история генерала Власова.
За такое и в ХХ веке не щадили.
Конец пометок на полях
Судьи интересные, на самом деле.
Опальный с 1626 года Шуйский вроде и логичен, как главный судья царства, а вроде и не очень. Один из подсудимых (и единственный относительно помилованный, князь Прозоровский) – это его родной племянник. Другой (Шеин) вполне мог на обвинение в целовании креста литовскому королю напомнить о поведении самого судьи в 1617 в Вязьме или в 1618 у стен Москвы (спойлер – Шуйский был главой русской думы Владислава Васа и вернулся в Москву только в 1620, оставшись очень пропольски настроенным политиком).
Андрей Хилков (из стародубских бояр, родственник Ряполовских, Ромодановских, Татевых и Пожарских) – выдвиженец Филарета, делал карьеру как участник двора патриарха. После этого дела крупных назначений не имел.
Новый патриарх, что показательно, сильно сокращает свой двор (Хилкову там места не находится), в дело расправы над воеводами не вмешивается, будто бы говоря: «то дело земское, а я занимаюсь только духовными». И тоже устраивает расправы над выдвиженцами Филарета, обвиняя их в недостатке православности. Самым известным из пострадавших был епископ Тарусский и Суздальский Иосиф (до пострига Иван Дмитриевич Курцевич, литовский шляхтич, крещенный в Киеве и получивший свою первую кафедру в Литве от вселенского патриарха Феофана).
Литовский король Владислав тем временем дошел до крепости Белая (тоже в середине марта) и предложил воеводе Волконскому последовать примеру Шеина. Федор Федорович Волконский, сын одного из руководителей ярославского ополчения, прямодушно ответил, что Шеин ему не указ и попросил грамоту из Москвы. Это устроило обоих переговорщиков и два месяца литовская армия стояла под Белой, просто блокируя город. Литовцы открытым текстом говорили воеводе, что город им отдадут без боя и они не идут на штурм, чтобы не тратить пороха и не портить палисадники. Лишь в мае (уже после казни Шеина) литовцы сподобятся на два кровопролитных штурма, но крепости не возьмут. Есть версии о ранении Владислава во время штурма.
А уже в июне, после очень кратких переговоров, стороны подпишут Поляновский мир, очень похожий на союзный договор.
Что же инкриминировали Шеину?
То же, что можно инкриминировать любому военачальнику.
Большую часть документа занимают найденные ошибки в ведении боевых действий (то слишком медленно шел, то слишком неподготовленно штурмовал, то плохо блокировал, то не разгромил литовцев превентивным ударом и т.д.). Я оставлю их обсуждение профессиональным военным (диванным и не очень). Помечу только, что почти все действия воеводы вполне логически объяснимы. Шел он с нормальным темпом, просто ниже ожиданий, литовскую армию не трогал т.к. фокусировался на штурме города, который вел действительно страстно, порой даже подставляя своих солдат под дружественный огонь. Мздоимство, грабежи и их отсутствие, наказания кнутом невиновных и награждение непричастных, также ему инкриминируемые – это нормальная претензия к любому военачальнику тех лет. Было бы желание эти самые претензии предъявить.
Было ровно одно убийственное обвинение, которое и стоило дедушке первого русского генералиссимуса головы. Шеин целовал крест Владиславу как своему царю. После этого воевода Владиславу все время «радел и добра хотел, а государю изменил». И это не столько о поведении под Смоленском, сколько о том, что было после.
Говорили, что Шеину обещали пощаду непосредственно на плахе, как Шуйскому в 1606, но ее не случилось. А еще пару дней спустя в Москве случился пожар и всё очень изменилось. Прозоровский осужденный на ссылку в Нижний, вернулся в Москву уже через месяц и продолжил успешную карьеру. Шеина с почетом похоронили в Троице.
Что же случилось?
В 1634 году на фоне тяжелого поражения под Смоленском в России обострились разборки между несколькими группировками власть предержащих.
Церковники во главе с Филаретом с опорой на старомосковские роды и Гедиминовичей пытались проводить антипольскую и прошведскую/протурецкую политику. Отсюда море протестантских наемников и шведских офицеров и генералов в смоленской армии. Швеция также обеспечивает эту атаку оружием, последний транш на 10 000 мушкетов был получен уже весной 1634 и должен был послужить продолжению войны. Россия могла еще годами держать небольшие смоленские, псковские и северские пригороды в духе полоцкой войны 1570-х, дожидаясь турецкой и шведской подмоги. Турки и правда атаковали в 1633 году в Подолье.
Эти люди попытались сначала представить поражение Шеина героическим отступлением в духе суворовских ретирад через Альпы, а когда реальность этого не позволила – свалила все на воевод, и правда не справившихся. Совершенно не факт, что условный Пожарский или Черкасский справился бы лучше, но этой группе нужен был, во-первых, козел отпущения, во-вторых – способ повязать конкурентов из княжат его кровью.
На них максимально неодобрительно смотрели княжата, которым все эти русские реконкисты и смоленские пригороды не интересны, зато интересны доходы с волжского пути и хлебного промысла. Первому мешали шведы с их пошлинами и окружение патриарха с его привилегиями иноземным купцам. Второму – крымцы и ногайцы, мешавшие распахать степь и ходить по шею в дефицитном зерне. Княжата севера и юга ладили редко и ненадолго (характерный пример Шуйские и Голицыны в 1606-10 или Шуйские – Бельские-Воротынские эпохи Макария в 1550-х), но в 1634 году случился именно такой момент. Даже среди родственников царя Михаила хватало тех, кто предлагал сфокусироваться на южных вопросах и не слишком торговаться за очередной Серпейск. Черкасским их владения были объективно важнее смоленских уделов.
Княжата сначала продавливают своего на пост патриарха. Иосаф I – выходец из Новгорода и традиционно для выходцев оттуда максимально дистанцируется от вселенских церквей и борцов за православие в Речи Посполитой. Сторонники войны до победного конца оказываются в странной полупозиции. Они уже не патриарховы бояре (ибо не нужны новому патриарху), но и михаиловых бояр сдвинуть не могут. Параллельно агонии смоленской армии идут разборки за места в новом правительстве.
Казнь Шеина кажется победой протурецкой партии войны с Польшей до победного.
Владислав, осознав, что обещанное послами партии мира в смоленском лагере придется брать силой, в две армии атакует Россию, повторяя схему 1618 года. Его армия застряла у Белой, но ее сила не в штурме крепостей, летом по хорошей дороге она рванула бы к Можайску на рандеву с Черкасским с перспективой на повторение трипа на Москву. Южная армия Иеремии Вишневецкого с похожим подходом тренируется на Севске и Путивле, заодно доставая из запасников карты похода Сагайдачного на Москву 1618 года.
Реально интенсивная война со штурмами и маневрами шла в 1634 году с начала до середины мая, когда из Москвы приехали послы во главе с Федором Шереметьевым и после кратких переговоров подписали перемирие. Белую с попорченным палисадником вернули без боя, Серпейск оставили России. Армию Вишневецкого (которого король искренне и взаимно ненавидел) отозвали из-под так и не взятого Путивля.
В этом тоже была понятная логика. Воевать за свою русскую корону Влад не хотел, куда охотнее присматриваясь к чешским и прибалтийским землям. Поляки волновались из-за османской угрозы. Литовцы пытались изобрести рецепт возвращения Риги. Победы над Россией укрепляли положение оппозиции (тех же Вишневецких на юге и православных – в Литве). Серпейск по таким раскладам Влада волновал не слишком.
Как и русская корона.
В казни Михаила Шеина историки со времен Соловьева видят боярские интриги.
Редкий случай, когда я с ними согласен. Вот только за спинами интриганов стоял вполне себе взрослый выбор пути и смысла существования страны в мире. В 1634 году царство уступило великому княжеству. Но тоже не навсегда.