Это тоже из факультативных глав.
И был этот монах непрост, ой как непрост.
Целый патриарх. Формально даже выше чином российского.
Звали его Феофан Каракалла, это был немолодой уже (около 50), умудренный опытом пастырь, больше десяти лет управлявший неспокойной епархией, совсем недавно перешедшей от арабов-христиан к грекам. Предшественнику он приходился племянником, да и вообще церковная иерархия восточного христианства после османского завоевания Константинополя, Антиохии и Александрии стала чем-то вроде семейного бизнеса. Византией, сокрушенной на поле боя и сохранившейся в храме, со своей династией, шпионской сетью и даже бизнес-интересами. Имевшей с победителями-османами историю сложных и порой конфликтных, а порой и взаимовыгодных отношений. Последнее, конечно, чаще, иначе государственная машина империи просто уничтожила бы формально беззащитный институт.
И с Россией эта тайная империя имела свои долгие и сложные взаимоотношения.
Пометки на полях.
Про иерархию.
Грекоортодоксальная церковь, которую я в статье буду привычно называть православной, имеет понятную иерархию патриархов, существующую достаточно давно. На первом месте стоит Константинопольский патриарх, он же по традиции Вселенский, на втором Александрийский, он же Судья Вселенной, на третьем – патриарх Антиохии и всего Востока, на четвертом – Иерусалима и святого Сиона. И только потом – местные патриархи, первым из которых идет Московский и Всея Руси, далее Сербский, Румынский, Болгарский и т.д.
Династия, если не хочется докапываться самим – Комнины, трапезундская ветвь, именно их потомки прорвались к патриаршим постам в раннеосманское время.
Уже при получении патриаршества в 1589 году царь Федор на переговорах требовал третьего места для русского патриарха, но так и не прожал упорных эллинов. И да, канонические историки напишут Годунов, но тот именно те переговоры саботировал как мог, верный ориентации на Австрию. Вселенские патриархи тогда неизбежно ассоциировались с главными конкурентами имперцев турками и проталкивали в том числе их интересы. Саботировал, саботировал, да не высаботировал, царь Федор с патриархом Иовом сделали как хотели и боярина Бориса не послушали.
Периодически восточная церковь проводила даже общие соборы, самый известный из которых - антикальвинистский собор 1672, в котором участвовала в том числе и представительная делегация из России. Командировки вселенских патриархов в Россию с попытками вписаться в местные разборки тоже имели место быть, как и посылка в Россию отдельных авторитетных сотрудников типа Максима Грека. Наиболее известны истории про учреждение патриаршества в 1589 и суд над патриархом Никоном в 1666.
Но самым мощным по влиянию на судьбы мирового православия был именно трип Феофана в 1618-21.
Особенно удивителен успех этого путешествия тем, что возле престола константинопольского патриарха в то время творился форменный бардак, во многом инициированный иезуитами. Они лоббировали при султанском дворе отстранение популярного патриарха Кирилла (Константина Лукариса) и порой успешно. Кирилл платил им по счетам, настаивая (и тоже порой успешно) на запрете деятельности ордена иезуитов в Османской империи. Вселенских патриархов за двадцать лет русской смуты (1598-1618) сменилось больше десятка.
Конец пометок на полях.
Всю доимперскую историю России ортодоксальная церковь последовательно поддерживала царскую власть в разборках с местным духовенством. И Грозный, и его сын Федор, и Алексей Михайлович, и Петр Великий, все имели полную и безоговорочную поддержку со стороны вселенских патриархов любых инициатив царя, будь то судьбоносные вещи типа провозглашения/отрешения патриарха или пустяковое разрешение на особую диету в пост.
Вот и в смутную Россию патриарх ехал, видимо, поддержать царя Михаила. Но это не точно.
В учебники попало два его деяния.
Первое – интронизация Филарета на патриарший трон летом 1619.
Второе – восстановление ортодоксальной киевской митрополии (в 1596-1620 была униатская). Ее митрополитом при поддержке гетмана Сагайдачного был назначен Феофаном Иона (Борецкий). Им же (патриархом Феофаном) были провозглашены архиепископ Полоцкий Мелентий (Смотрицкий), в 1627 году правда перешедший в униатство, и епископ Перемышля Исайя (Копинский), конкурировавший за должность киевского митрополита в 1631-40 с Петром Могилой (Мовилэ).
По факту человек за два года поставил с ног на голову церковную иерархию России и Речи Посполитой, превратив унию православия и католичества на этих землях из реального в немыслимое.
Такое вот окно Овертона в самом классическом смысле.
Эту историю определенно нужно рассказывать подробнее.
Решение о командировке в Стамбуле приняли еще в 1617 году.
Почему выбрали именно Феофана?
Ведь кафедра объективно не его, а вселенского патриарха. Феофан даже почти не вел богослужений в командировке, ибо формально не имел на это права в чужой епархии.
Логика такого выбора была проста и сложна одновременно. Глава делегации должен быть выше рангом любого русского иерарха, должен быть греком, чтобы опереться на соотечественников в русском клире, должен был быть опытным дипломатом и при этом не быть самим патриархом Кириллом, без которого всё начинало сыпаться уже в Константинополе, ставшем Стамбулом. Выбор был невелик, можно даже сказать однозначен.
Осенью 1617 года патриарх Феофан отплыл к крымским берегам и несколько месяцев провел на полуострове, проводя необходимую разведку и подготовку. Год был неспокойный. Поход Владислава на Москву остановился в Вязьме, где он терпеливо ждал коронных подкреплений. Спасая русских союзников, калга (наследник, второе лицо ханства) Крыма по имени Девлет-Гирей атаковал польскую армию под Каменцем, но был разбит и отошел обратно в Крым. С его уходом коронная армия была переброшена на Смоленщину, откуда двинулась на Можайск и далее на Москву.
В начале августа в пограничный город Ливны прибыло крымское посольство. С ним возвращалось русское посольство Обросима Лодыженского и ехал патриарх Феофан со своей свитой. У него были причины торопиться.
В уже прифронтовой Москве происходил религиозный скандал. Собор, собранный местоблюстителем Ионой, митрополитом Сарским и Подонским, заседал с мая по июль и судил ни много, ни мало героев ополчения 1612 года во главе с архимандритом Дионисием. Источники прямо пишут, что полномочия на эту расправу Иона получил от государыни великой старицы Марфы.
Пометки на полях
Источник – письмо одного из осужденных Арсения Глухого, есть в открытых источниках. И да, маме царя Миши Дионисий сотоварищи ничего плохого не сделали.
А вот реальная государыня старица Мария Старицкая имела огромный зуб на своих бывших тюремщиков. И свои взгляды на чистоту веры (жена католика, из песни слова не выкинешь) и будущее страны. И в этих взглядах две кремлевские башни (одна с царем Мишей и его дядями, вторая – с братом Мстиславским и другими русскими сторонниками Владислава) вполне себе сосуществовали.
Иона 100% ее креатура, ополченцы с Трубецким видели на этом месте совсем другого человека – архимандрита Исайю Звенигородского (сохранилась грамота об этом к тогдашнему местоблюстителю патриаршего престола митрополиту Казанскому Ефрему), но мнение государыни старицы перевесило.
И про Лодыженских. Род древний, старомосковские дворяне со времен Донского, росли в чинах в предсмутное время, отличились при взятии Казани и Полоцка, осаде Москвы 1618. Но в записи историков попали или как послы в Крым, или как приставы, беспощадные к подопечным с претензиями на царский трон. Первой их жертвой стал боярин Александр Романов (брат Филарета и дядя царя Михаила) в 1601, второй – боярин Иван Голицын (брат претендента на престол Василия Голицына) в 1624. Род выбрал не ту сторону в разборках Петра и Софьи и измельчал, но сохранился.
Конец пометок на полях
Происходящее было, мягко говоря, максимально ненормально. Невозможно отрицать заслуг Дионисия и троицкой братии в победах 1612. И вот сейчас, когда опытные политруки были как воздух нужны тяжело сражавшейся армии, их судили, пытали и ставили на правеж. В более спокойные дни – просто держали в цепях. Сам митрополит Иона тоже не спешил ехать к армии ни на Оку, ни под Можайск.
На рубеже августа-сентября посольство с Феофаном достигло Тулы и остановилось на несколько месяцев, не дойдя до Москвы всего-ничего. Впрочем, обстановка и не располагала к пышным посольским приемам. Гостеприимные Ливны уже были сожжены Сагайдачным, с запада к Звенигороду подходил Владислав. В Туле патриарх провел несколько тревожных месяцев. Сама Тула стала странным островком относительного мира и покоя среди ужасов той страшной войны.
Очень странным островком.
Тула стоит на самой короткой и удобной дороге на Москву с юга. Сагайдачный по дороге на Москву свернул от нее на восток и устроил погром Рязанщине, почти месяц осаждал Михайлов (менее 100 км от Тулы), отдельные отряды дошли до Касимова. Потом пошел к Москве. Зачем был нужен этот крюк?
По дороге обратно он же громит Серпухов (100 км от Тулы) и Калугу (80 км от Тулы), но саму Тулу тщательно обходит стороной. Боялся первоклассной крепости с гарнизоном в несколько сотен стрельцов? Много ли там осталось первоклассного после боев первых лет смуты. Да и гарнизоны Михайлова и Калуги численно отличались мало.
Город и гарнизон сохранили посольство или, напротив, посольство сохранило город от нападения? С чего казакам и полякам щадить послов страны, с которой они воюют?
Российские историки говорят о том, что Феофан просто пассивно ждал завершения конфликта до перемещения в Москву, а вот источники соседей подозревают его в активных коммуникациях с самим Сагайдачным и его старшиной. Даже называют его одним из творцов Деулинского перемирия. Специфика источников в том, что это православные иерархи Речи Посполитой, и целью их работ было доказать заведомо недоказуемое. А именно то, что Феофан не был турецким шпионом и не преследовал турецких или татарских интересов, только унимал кровопролитие, жалея пролития христианской крови.
Истина, как водится, посередине. Феофан не мог не быть турецким шпионом, как не мог им не быть любой высокопоставленный подданный султана, отправленный за границу с миссией. Но он и не сидел в Туле сиднем. Результаты его труда прослеживаются в заколебавшихся и не пошедших на штурм Москвы казаках, явно разагитированных по дороге от Михайлова к Москве. Часть казаков и вовсе (секрет полишинеля, но пишут редко) после этого похода перешла на московскую службу, отчасти компенсировав катастрофические потери российской армии во второй половине 1618 года. В Деулино его, конечно, не было, но и говорить ему там было не с кем. Сапега для него предатель веры (в молодости перешел в католицизм ради карьеры), Владислав – иноверец, рычагов влияния на них у патриарха не было.
А вот на Сагайдачного – были. Настолько крутые, что иерарх в Киеве не стеснялся пенять гетману за этот поход на единоверцев, будучи в гостях и завися от того во всем вплоть до жизни. Гетман был очень неглупым человеком и очень хотел конвертировать свою должность и армейскую мощь (сравнимую с армиями Литвы и собственно Польши) в построение отдельного государства (или квазигосударства в рамках Речи Посполитой). Независимая от Вильны и Кракова (или уже Варшавы) церковь была для такого строительства краеугольным камнем. Его же максимально близкие отношения с королевичем Владиславом намекали даже на возможного собственного короля. Кто знает, куда бы развернулось это строительство, не получи гетман смертельную рану при Хотине в 1621.
Но я отвлекся.
Въехал в Москву патриарх торжественно и уже после подписания перемирия. Обычно называется дата 24 января 1619 года. Почему бы и нет. Присутствие патриарха в российской столице ознаменовалось его резким конфликтом с местоблюстителем Ионой. Он мгновенно добился освобождения и восстановления в должностях опальных троицких монахов во главе с Дионисием, да и вообще вел себя в Москве более, чем уверенно. Этакий Джейсон Стэтхэм от церковников, вкрадчиво доносящий до обиженно насупившегося Ионы: «Что бы ты не задумывал – передумай».
Всю весну 1619 года в Москве шли подковерные разборки за первенство в русской церкви. Цели сторон были понятны. Митрополит Иона и его сторонники пытались попросту пересидеть харизматичного грека и сохранить текущее состояние митрополии, в котором патриархом был виленский узник совести Игнатий, униат тайный и в скором будущем – явный. А уже после отъезда Феофана и некоторого успокоения аудитории предполагали продолжать курс, милый сердцам тогдашних ультразападников, на унию церковную (и впоследствии светскую).
Их противники настаивали на отрешении Игнатия и выборах нового пастыря. Основой коллизии было то, что Игнатий был последним реально легитимно избранным патриархом. Даже Гермогена попрекали выкрикнутым и нелегитимным (так, например, считал патриарх раскола Никон), что уж говорить про Филарета, которого даже в грамотах звали «названным митрополитом Ростовским и Ярославским», а не патриархом, как в Тушино. Провозгласить кого-то из русских иерархов патриархом Феофан и ехал.
С выбором было отнюдь не так просто, как может показаться. Феофану нужен был человек с авторитетом у светских и духовных властей (иной не прошел бы на соборе) и враг униатов и (или) лично Ионы, отстранить которого Феофан так и не смог. Весной 1619 умерли два популярных митрополита с максимально разным отношением к унии. Сначала ушел Кирилл, митрополит Ростовский и Ярославский, духовный отец ополчений и несгибаемый противник унии и униатов. Чуть позже умер митрополит Новгородский Исидор, венчавший на трон узурпатора Шуйского и звавший править Новгородом иноверца Карла-Филиппа Шведского. Очевидно, способный на многое смотреть шире и мягче.
Филарет по логике казался компромиссной фигурой, устраивающей всех и не устраивающей никого. Тушинский патриарх с детства учил латынь, не ссорился с католиками в тушинском лагере, да и для Ионы был бывшим патроном в те самые тушинские времена. С другой стороны, он был кровно заинтересован в сохранении сына у власти, а это означало категорический отказ от унии в России. Чего он мог наобещать литовцам перед возвращением из плена – я даже предположить боюсь. Видимо немало.
1 июня 1619 года Филарет перешел государственную границу. В героическом Можайске его встречали князь Пожарский и рязанский архиепископ Иосиф, в Больших Вяземах - боярин Морозов и архиепископ Вологодский Макарий, в Звенигороде – князь Дмитрий Трубецкой и местоблюститель Иона, митрополит Сарский и Подонский. 14 июня на речке Пресне его встретил сын Михаил с боярами. А уже 22-24 июня Москва второй раз за тридцать лет наблюдала чин венчания русского митрополита в патриархи всея Руси вселенским патриархом. А 2 июля новый патриарх потребовал от митрополита Ионы повторно рассмотреть дело Дионисия. Того оправдали и торжественно водворили в Троице, Феофан позднее водрузил на Дионисия свой клобук, по крайней мере именно поэтому по легенде клобук греческого покроя носили все последующие настоятели Троице-Сергиевой обители.
Пометки на полях.
Процедура встречи помимо прочего наглядно показывает местническую иерархию ополченцев. Пожарский, каким бы героем он не был, уступает Морозову (номер один в списке ополченцев Ярославля) и Трубецкому (главе подмосковного ополчения).
Чин венчания Филарета максимально повторял чин венчания Ионы в 1589. Так же, как формально записанная процедура венчания на царство его сына дословно повторяла процедуру венчания на царство Бориса Годунова. То ли с фантазией у людей было туго, то ли эти документы списаны один с другого и что-то из этого компилят. Я, положа руку на сердце, придерживаюсь второй точки зрения. Понадобились эти документы позже (для передачи престола Алексею), тогда их и расписали по аналогии с сохранившимися грамотами времен царя Федора.
Конец пометок на полях
Собор 1619 года стал триумфом антикатолической реакции. Иона, наверное, был изрядно разочарован. Впрочем, старший Романов по возвращении из плена в делах церкви был достаточно осторожен и даже деликатен, не трогая митрополитов и архиепископов (а также священных текстов) без крайней необходимости. Даже Иона, нахально оппонировавший патриарху на нескольких соборах, был сведен с должности только в 1624. Светскими делами Филарет занимался заметно жестче.
Феофан присутствовал в Москве до февраля 1620 и в следующем соборе уже не участвовал. Впрочем, Филарет и сам прекрасно справился с внедрением жестких ограничений на прием в православие иноверцев и иноземцев, расстановкой друзей по вакантным кафедрам и стартом очередной правки текстов. Среди прочего собор проклял и исключил из списка патриархов и рязанских архиепископов виленского ересиарха Игнатия. Что, правда, в будущем не мешало Филарету звать коллегу в Москву.
Москву в январе 1620 года посетило посольство запорожских казаков во главе с П. Одинцом, которое отказался принимать царь Михаил, и патриарх Феофан спешно засобирался в Киев. Подорожные ему дали не только Сагайдачный, но и сам король Сигизмунд с коронным гетманом С. Жолкевским и киевским воеводой Т. Замойским.
Пометки на полях.
Царь Михаил не принял Одинца, опасаясь дипломатического скандала. Параллельно в Москве шли сложные переговоры с крымским послом (обсуждали размер дани и раздел влияния в Ногайской Орде) и Одинец с крымскими пленными, которых он продавал московскому правительству, был неуместен. Принял его Пожарский, не торгуясь отсчитал триста рублей за крымских языков, и чуть не тем же днем отправил послов обратно.
Про встречу Одинца и патриарха мы ничего не знаем, но уже через неделю пастырь рванул в Киев, отжалев царю Михаилу прощальную пространную проповедь.
Конец пометок на полях.
Возле Путивля патриарха встретил Сагайдачный с армией и проводил до Киева, где Феофан прожил еще девять месяцев. До лета он лишь переписывался с владыками Речи Посполитой, включая краковского архиепископа и самого короля Сигизмунда. А в августе-октябре развил невероятно бурную деятельность по назначению православных иерархов в города. Он явно торопился, параллельно польский гетман Жолкевский атаковал турок в Молдавии и погиб там вместе с армией. Вселенский патриарх был и нужен, и опасен королю. На сейме 1620 впервые в полный голос зазвучали слова о притеснениях православных в республике, увязывавшие мобилизацию для войны с турками с правами на свободу веры и даже автономию. Но без его благословения королевской власти король уже не мог подавить казачьи восстания. Формально политес был соблюден – патриарх благословил своих прихожан на войну с турками под знаменами короля, но уже в самом начале 1621 года счел за лучшее вернуться в Стамбул. Казаков собрал под руку лояльный Польше Сагайдачный, и эта армия спасла Речь Посполитую под Хотиным.
Но долгосрочно Польша от этой командировки проиграла. Заложенные им институты, еще и легитимизированные королевскими статутами, оказались очень живучими, а, главное, убийственно эффективными. Киевская митрополия буквально взорвала изнутри Речь Посполитую в Потоп. Воротилы стамбульской дипломатии, разменяв поддержку казачьих восстаний на новый устойчивый институт влияния, выиграли больше. Ну да схема «вот эти больше не митингуют, но вот в том здании немного будут говорить о счастье и вере» дожила до нашего времени и не растеряла своей силы.
А патриарх Феофан вернулся на родину, где еще три десятилетия боролся с натиском католиков и интригами пашей, переписывался с коллегами (включая Филарета и Иова) и порой даже принимал старых знакомых из Восточной Европы, приехавших поклониться святыням и пообщаться с человеком, давшим старт их непростым карьерам.
Был ли патриарх Феофан Каракалла турецким шпионом и агентом влияния? Конечно был, что бы там не доказывали в письмах королю Сигизмунду его последователи из Речи Посполитой, и это один из самых успешных суперагентов в тиаре в истории. Но одновременно был и апологетом мирового православия, действовавшим в интересах семьи и веры, и где граница одного и другого – я не скажу.
Человек и правда порой решает судьбу империй.
И порой (и даже зачастую) концептуальная власть оказывается сильнее и денежной, и военной, и гражданской.
И в нашей стране тоже.
Много ли смогла могучая империя против кружков социалистов, а СССР против рокклубов с секциями единоборств? И сегодня такие кружки тоже есть, и в них снова говорят о счастье, братстве и справедливости. Зная историю, нетрудно догадаться, чем это закончится.