Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 21
Я не знаю, как Игорю удалось так быстро добраться от секретного НИИ, где он теперь работает, до клиники имени Земского. Если по прямой, то между зданиями расстояние, в общем, небольшое. Километра четыре, наверное. Но если учесть питерский час-пик, эти четыре километра превращаются в бесконечную череду стоп-сигналов, нервных гудков и бессмысленного стояния в пробках, которые здесь, на Васильевском, кажутся вечностью. Когда я ехала из дома сегодня утром, видела, как Нева была затянута свинцовой рябью, а на мосту Бетанкура собирался обычный для июня коллапс. Поэтому единственное логическое объяснение – что в какой-то момент водителю моего мужа пришлось мчаться по встречке, рискуя не только правами, но и жизнью, петляя между машинами, как в каком-нибудь голливудском боевике о русских спецагентах.
Зная Игоря, я вполне допускаю, что он просто приказал водителю игнорировать все правила дорожного движения, потому что, когда дело касается семьи, мой бравый контр-адмирал теряет всю свою выдержку и превращается в нетерпеливого мальчишку. Этим можно объяснить, почему муж оказывается в отделении через 27 минут вместо тех сорока, о которых сам сказал. Я даже представляю эту картину: он сидит на заднем сиденье, сжимая в руках телефон без единого сообщения от меня (потому что запретила писать во время схваток, чтобы не отвлекаться), и смотрит на часы с таким видом, будто они его лично предают. Когда Игорь звонил последний раз, его голос был неестественно ровным, но я-то знаю: это маска. Под ней – тревога, смешанная с гордостью и диким желанием оказаться здесь сию секунду.
– Элина Родионовна, ваш супруг прибыл. Хотите, чтобы он присутствовал на данном этапе? – спрашивает меня Сафарян, заглядывая в палату, и я вижу, как он едва заметно улыбается в усы. Он уже принял у меня две партии анализов, проверил давление и сейчас выглядит почти довольным, потому что знает: всё идет по расписанию и неожиданности практически исключены.
– Да, конечно, пусть заходит, – соглашаюсь, хотя голос выходит хриплым от напряжения, и тут же ловлю себя на игривой, немножко шальной мысли, которая возникает на периферии сознания, чтобы заглушить дискомфорт очередной накатывающей волны. «Интересно, а когда Золотов окажется рядом, пока я буду рожать, он, увидев то, какими малыши появляются на свет, в обморок не хлопнется случайно?»
Представляю себе эту картину так живо, что даже короткий смешок вырывается наружу, хотя живот снова сводит тяжелой пульсацией. Стоит мой бравый контр-адмирал, – тот самый, который командовал экипажем в автономных плаваниях, принимал решения на глубине в две сотни метров в океане, где давление воды примерно 200 килограммов на квадратный сантиметр, – глядит на сморщенное, синюшное существо, которое только что появилось из меня, и, закатывая глазки, шлёп на пол!
Эта мысль кажется мне невероятно нелепой и потому успокаивающей. Улыбаюсь про себя, но когда он входит в дверь, стараюсь не подать виду, о чём только что думала. Я знаю, как важна для него серьезность момента, и не хочу разрушать его героический образ своим дурацким юмором, даже если в моей голове он уже рухнул в обморок на операционном линолеуме.
Золотов, когда оказывается в родильном зале, совсем не напоминает того солидного военного моряка, каким я привыкла его видеть. То есть никаких расшитых золотом погон, кортика, фуражки и начищенных до зеркального блеска ботинок. Вместо этого обычный гражданский человек в одноразовом медицинском облачении поверх делового костюма: шапочка, халат, бахилы. На его лице – растерянность пополам с сосредоточенностью, и чувствую, как он мысленно прокручивает все те лекции по психологической подготовке к родам, которые я ему устроила в прошлом месяце, заставляя смотреть документальный фильм, исходя из правила «лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать».
Игорь выглядит таким смешным в этом стерильном бахилах, что я хихикаю прежде чем накрывает новая волна схватки. Она приходит внезапно, резкая и очень конкретная, заставляя меня забыть о веселом и сжать зубы, чтобы не закричать. Но держусь. Я же главный врач. Не имею права показывать слабость даже себе самой, не то что двум коллегам, которые сейчас наблюдают за происходящим.
Золотов подходит, садится рядом на стул, предназначенный специально для любопытствующих и главное бесстрашных супругов, берёт меня за руку. Его ладонь сухая, теплая, и я замечаю, что муж выглядит бледнее обычного. Наверное, он так же выглядел, когда много лет тому назад курсантом впервые ступил на борт подводной лодки. А потом она погрузилась, и он вдруг осознал, что над ним до поверхности сто метров солёной воды, и с каждой минутой это расстояние всё больше и больше. Однако Золотов, надо отдать ему должное, держится достойно, не мандражирует, не отводит взгляд от меня, хотя замечаю, как старается не смотреть на тот край стола, где сейчас работает Сафарян.
Это всё благодаря мне: много рассказывала Игорю о своей клинике, о том, какие замечательные люди здесь работают, о Гайке Арутюновиче, который недавно сделал мне сложнейшую операцию, и о Людмиле Владимировне, которая является одним из самых авторитетных специалистов по оказанию перинатальной помощи в городе. Потому Золотов абсолютно убеждён, что здесь со мной ничего плохого не случится. Я и сама в это верю, хотя где-то в глубине, в той части себя, которая остаётся врачом даже во время родов, понимаю, что этот процесс непредсказуем независимо от того, сколько раз ты сама их принимала у других.
Появление человека на свет, конечно, нельзя назвать русской рулеткой, у которой, как известно, есть всего два результата: стрелявший или жив, или нет. Но процесс очень сложный, а порой и совершенно непредсказуемый. Я знаю немало примеров того, как случались совершенно неожиданные вещи, хотя никаких внешних предпосылок к этому не было.
Помню случай, когда у абсолютно здоровой пациентки вдруг началась гипоксия плода на последней минуте, и мы буквально вытаскивали ребенка щипцами, рискуя всем, хотя только что пели дифирамбы ее анализам. Помню другую историю, когда женщина с тяжелым гестозом родила сама, без хирургического вмешательства, словно природа сжалилась над ней.
Думать об этом сейчас не хочу. Но эти знания – как тяжелый груз, который несу в себе. Они не позволяют расслабиться до конца, даже когда сжимаю пальцы мужа, а Сафарян говорит ободряющие слова.
– Как ты? – спрашивает Игорь, и его голос срывается на шепот, словно он боится спугнуть процесс, который идет в моем теле.
– Терпимо, – отвечаю, повторяя слово, которое сказала Гайку Арутюновичу несколько минут назад. – Скоро уже. Чувствую, что скоро.
Мне действительно кажется, что время стало торопиться. Схватки теперь приходят с такой четкой периодичностью, что я могла бы ставить по ним метроном. Сафарян поглядывает на монитор, записывает что-то в историю, и я вижу, как его лицо становится все более довольным – это хороший признак.
Вскоре в родовой зал входит Барченкова. Освободилась с консилиума, где решался вопрос о новой методике ведения преждевременных родов, и сразу пришла сюда, хотя формально могла бы доверить всё своему заместителю до конца. Людмила Владимировна, глядя на меня, хмурится, но так уж она устроена: всегда старается выглядеть максимально серьёзной и сосредоточенной. Это её профессиональная маска, под которой скрывается удивительно добрая и заботливая женщина, которая может прорыдать весь вечер над грустным фильмом, но на работе она – каменная статуя.
– Элли, – говорит она, проверяя данные монитора и поправляя капельницу, хотя в этом нет никакой нужды. – Прости, что не успела раньше. Гайк Арутюнович держал меня в курсе. Всё идёт хорошо, без осложнений. Ты большая умница. В первый раз это доказала, и сейчас повторишь, я уверена.
Знаю, что она имеет в виду первые роды, которые были у меня несколько лет назад. Тогда всё прошло хоть и долго, но благополучно, и я родила дочь, которая сейчас вместе с Мишей под присмотром Розы Гавриловны. Мне бы очень хотелось, конечно, чтобы дома, когда я вернусь, после выписки из роддома, ожидали мои родители. Но, к сожалению, ситуация для них пока складывается не лучшим образом. Поэтому они по-прежнему вынуждены жить в захолустье Кольского полуострова.
Людмила Владимировна тогда стояла у моей койки и держала меня за руку, потому что я тогда была незамужней барышней, а «виновник торжества» Никита Гранин даже и не знал о том, что я рожаю. Сейчас всё иначе. У меня есть Игорь, и он здесь, и это придает мне сил, хотя я никогда не признаюсь ему в этом вслух. Не то чтобы я думала, будто Золотов может стать зазнайкой. Но лучше подстраховаться.
– Спасибо, что пришли, – говорю искренне, хотя горло перехватывает от очередной волны. – Я знала, что вы не оставите.
Несмотря на то, что я с некоторых пор для Людмилы Владимировны непосредственный начальник, воспринимаю её до сих пор как своего педагога-наставника. Как старшую подругу, наверное, даже так. Есть категория специалистов, которым руководство практически не нужно. Они за годы работы накопили такой опыт и получили столько навыков, что впору самим руководить медицинскими учреждениями. Просто они не амбициозны и решили себя посвятить любимому делу.
Я бы тоже не согласилась стать главным врачом, если бы меня не уговорил Алексей Евграфович Кудрин. К тому же он ясно дал понять, что если соглашаюсь возглавить клинику имени Земского, то он даёт зелёный свет проекту «Рубеж». А этот проект – не просто строительство нового здания. Это возможность сделать то, в чём так сильно нуждаются защитники нашей Родины и члены их семей: в медицинском учреждении, где они смогут проходить разноуровневую реабилитацию. Это даст возможность многим из них жить не со страхом перед будущим, а с уверенностью, что им обязательно помогут.
Какой человек, если перед ним возникает настолько масштабная гуманитарная перспектива, сможет отказаться?
Людмила Владимировна проводит осмотр сама, аккуратно и быстро, кивает, передаёт слово заместителю – формально она старше по должности, но именно Гайк Арутюнович вёл меня все эти часы, и в этой ситуации мне важнее не менять врача, который уже знает динамику моих родов в деталях, чем соблюдать иерархию. Это моя принципиальная позиция: пациент не должен страдать из-за субординации.
– Раскрытие полное, – говорит он через некоторое время, снова осмотрев меня. Его голос звучит ровно и успокаивающе, как у диктора Юрия Левитана, разве только с едва заметным кавказским акцентом, который придаёт его голосу некую южную пикантность. – Эллина Родионовна, начинаем тужиться. Слушайте мои команды, дышите между потугами, не торопитесь сверх необходимого. Ребенок идет хорошо, сердечный ритм стабильный, так что у нас есть время работать без паники.
– Хорошо, – отвечаю, и этот ответ звучит как клятва.
Знаю, что должно произойти дальше. Не только как женщина, которой предстоит произвести потомство, но и как врач, принимавшая роды множество раз за свою практику, ещё до того, как стала администратором. Знание не уменьшает усилия, но оно меняет к нему отношение: я не боюсь неизвестности, потому что таковой здесь почти нет, есть только труд, который нужно выполнить. Я помню, как в начале своей карьеры боялась каждого крика пациентки, каждой капли крови, но теперь знаю, что страх – это просто топливо. Если его правильно направить, он становится силой.
– На счёт три, – говорит Гайк Арутюнович, и инстинктивно сжимаю ладонь Игоря сильнее. – Один, два, три – тужьтесь.
Выполняю его команду, хотя получается и не слишком. Анестезия снимает острую боль, но ощущение давления, тяжести, усилия остаётся полностью, и я вспоминаю, насколько роды – тяжёлый физический труд, требующий полной концентрации. Это как поднимать штангу: нужно правильно встать, взять гриф особым образом, выполнить всё по методике, правильно распределить вес, иначе ничего не выйдет или даже можно сильно травмироваться. Я слышу, как где-то за стеной уборщица включила пылесос, и эта обыденность вдруг кажется мне удивительно уместной – жизнь продолжается, даже когда ты тут пытаешься протолкнуть через себя новую жизнь.
– Хорошо, очень хорошо, – говорит Людмила Владимировна, стоящая со стороны монитора. Она поправляет очки и склоняется к экрану. – Сердцебиение стабильное, ребёнок переносит потуги нормально. Элли, молодец, справляешься отлично. Я знала, что твой опыт не пропадет даром.
Игорь держит меня за руку, и я чувствую, как сжимаю его ладонь сильнее с каждой потугой, хотя муж, кажется, не замечает этого – он смотрит на меня с таким выражением, будто делаю что-то сверхъестественное. Смотрю на него мельком между усилиями и вижу в его глазах ту смесь тревоги и нежности, которая, наверное, появляется у всех мужчин в этой комнате, независимо от того, кем работает их жена. Даже у адмиралов есть этот момент, когда они понимают, что их женщина сильнее, потому что она делает то, на что они никогда не будут способны.
– Ещё одна потуга, Эллина Родионовна, – говорит Гайк Арутюнович. Его голос становится чуть громче. – Головка уже видна, дело идёт быстро. Я вижу темные волосики, так что ваш малыш, похоже, будет темненьким, как папа.
Я собираю силы и тужусь снова, на этот раз с ощущением, что цель действительно близка. Боль усиливается на пике, но держу её под контролем – может быть, потому что годами учила пациенток именно этому: не бояться боли, а работать с ней, использовать её как сигнал, а не как препятствие. Мысленно перебираю все свои наставления, которые давала сотням женщин: «Когда тужишься – представь, что выталкиваешь мяч, не расслабляй горло, дыши в животик». И сейчас следую своим же советам, и это помогает, хотя мне хочется закричать от усилия.
– Вот и головка, – говорит Гайк Арутюнович спокойным, ровным голосом, в котором нет ни тени паники, только сосредоточенность профессионала, выполняющего привычную работу. Я не вижу, что он делает, но живо представляю, как ловко орудует руками, подхватывая крохотную головку, которая только что показалась из меня. – Сейчас будут плечики. Ещё одно усилие, Эллина Родионовна, совсем маленькое, и мы закончим.
Это усилие даётся тяжелее предыдущих, но также быстрее заканчивается результатом. Я чувствую, как тело наконец отзывается облегчением. Груз, который несла девять месяцев, вдруг перестает давить на все органы, и через секунду слышу звук, который услышала однажды, и он показался мне самым прекрасным на свете. Как теперь, так и тогда: первый крик, резкий, требовательный, полный жизни. Это не плач – объявление о том, что он здесь и собирается жить долго и счастливо. У меня слезы наворачиваются на глаза, но я не позволяю им течь – еще рано, еще не время.
– Мальчик, – говорит Гайк Арутюнович, и в его голосе я слышу искреннюю радость, не только профессиональное удовлетворение. Он поворачивается к нам с ребенком на руках – крохотный, перепачканный, но уже кричащий во все горло. – Эллина Родионовна, Игорь Иванович, у вас сын! Здоровый, крепкий мальчуган, посмотрите, как он руками машет – моряк растет!
Людмила Владимировна уже принимает ребёнка, передаёт неонатологу, который дежурит у нас именно для таких случаев – она пригласила его заранее, как только узнала о моём поступлении, не желая оставлять ничего на волю случая, особенно когда речь идёт обо мне. Я слышу, как они переговариваются короткими фразами – взвешивание, оценка по Апгар, осмотр, – и хотя не вижу происходящего напрямую, узнаю по интонациям, что всё идёт штатно. Игорь не отпускает мою руку, но чувствую, как весь подался вперед, чтобы увидеть сына, и его дыхание становится частым.
– Три четыреста двадцать, рост пятьдесят один сантиметр, – сообщает неонатолог через минуту, и я слышу в его голосе довольные нотки. – Апгар восемь-девять. Состояние хорошее, без патологий. Мальчик просто красавец, я таких редко вижу в первую минуту.
Закрываю глаза на секунду, позволяя себе наконец почувствовать усталость, которую сдерживала всё это время. Мышцы ноют, низ живота тянет, но душа быстро заполняется радостью. Игорь склоняется и целует меня в лоб, что-то говорит – не сразу разбираю слова, но смысл понятен. Он счастлив, благодарит, воодушевлён до предела. Наверное, если бы новость о рождении сына застала его в рубке атомного подводного крейсера, то Золотов отдал бы команду на немедленное всплытие, а потом выскочил на палубу и заорал на весь океан:
– У меня родился сы-ы-ы-ын!!!
И эхо пошло бы по волнам, и чайки шарахнулись бы в стороны, а матросы заулыбались бы и поняли, что их командир – не просто железный человек, но и отец, который сейчас счастлив, как ребенок.
– Эллина Родионовна, – говорит Гайк Арутюнович, садясь рядом, чтобы продолжить наблюдение за последовым периодом. Поздравляю вас. Всё прошло без осложнений, именно так, как должно. Кровопотеря минимальная, сокращение матки хорошее. Я думаю, через пару часов вас переведут в послеродовую палату.
– Спасибо вам, коллега, – отвечаю, и мой голос звучит хрипло, но довольно. – За то, что взяли это на себя, пока Людмила Владимировна была занята. Вы держались очень профессионально. Я горжусь тем, что вы работаете в моей клинике.
– Я учился у лучших, – говорит он с лёгкой улыбкой, и я понимаю, что он имеет в виду прежде всего саму Барченкову. Недаром у нас клиническая больница, и обучение ведётся на всех уровнях и не заканчивается даже до момента ухода специалиста на пенсию. Я вижу, как Людмила Владимировна ободряюще кивает ему, и в этом жесте – вся преемственность нашей профессии.
Ребёнка приносят и кладут мне на грудь – тёплый, ещё немного липкий, с закрытыми глазами и недовольно сжатыми кулачками, как будто всё ещё протестует против перемены обстановки. Он пахнет чем-то неуловимым – не молоком еще, не мылом, а самой жизнью, сырой и новой. Я смотрю на него и думаю о том, что вот сейчас, в эту минуту, все мои знания, весь мой опыт врача отступают на второй план, и остаётся только то простое и древнее, что объединяет всех рожавших женщин: облегчение, усталость и непривычная, оглушительная нежность. Это чувство невозможно описать словами, его можно только прожить.
Людмила Владимировна стоит рядом, наблюдая за тем, как заканчивается последовый период, и негромко разговаривает с Гайком Арутюновичем о дальнейшем наблюдении. Я слышу обрывки фраз: «окситоцин», «контроль давления», «первое кормление». Я слушаю эти привычные фразы, которые сама произносила много раз о других пациентках, и впервые за долгое время позволяю себе быть не врачом, отдающим распоряжения, а просто женщиной, которая держит на руках только что родившегося сына. Мне кажется, что я вижу себя со стороны – и эта картина одновременно знакома и нова.
– Как назовёте? – спрашивает Гайк Арутюнович, заполняя необходимые документы. Он выводит что-то в карте, и я вижу, как ручка летает по бумаге.
Смотрю на Игоря, и мы оба, не сговариваясь, произносим имя, которое выбрали ещё несколько месяцев назад, когда впервые узнали о беременности.
– Владимир! Владимир Игоревич Золотов.
Гайк Арутюнович записывает, кивает, и в этот момент я понимаю, что всё действительно закончилось хорошо, спокойно, ровно так, как и должно было в клинике, которой отдала столько лет своей жизни. Кладу голову на подушку, чувствуя, как Игорь целует меня в висок, и слышу, как за окном шумит Невский проспект, где кто-то сигналит в пробке, кто-то смеется, а Земной шар продолжает вращаться. Но для меня сейчас этот мир остановился в одной точке – в теплом комочке у моей груди, который открыл глаза и посмотрел на меня мутным, еще ничего не понимающим взглядом. И в этом взгляде я вижу всё будущее, которое нам предстоит построить вместе.