Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 22
– Ну что, товарищ старший лейтенант, – сказал Пороховщиков, выруливая с привокзальной площади и ловко объезжая неглубокую выбоину на асфальте, – как вам наше захолустье? Не дорого-богато, конечно, но зато тихо и спокойно. По крайней мере, пока. А если совсем точнее, то уже.
– Лёня, ты глубоко насчёт меня заблуждаешься, – хмыкнул Гардемарин, услышав это заявление своего спутника.
– Разве? – удивился тот.
– Да-да. В твоём представлении, я столичный франт, прибывший из госпиталя имени Бурденко, откуда меня выперли с тёплого насиженного местечка за нарушение дисциплины и субординации. Например, соблазнил жену какого-нибудь генерала. Так что ли?
– Ну, я не знаю, просто подумал…
– Лёня, давай я тебе кратко свою биографию расскажу. А потом дополню, если вопросы появятся. Так вот. Я много лет проработал простым хирургом в Саратове. Потом, когда жизнь показалась слишком скучной, подписал контракт и уехал за «ленточку». Там служил в прифронтовом госпитале. Эта медчасть тебе наверняка известна, поскольку она находится неподалёку от райцентра. Соответственно, здесь я бывал много-много раз.
– Вы из того самого госпиталя, где командиром полковник Романцов?
– Был Романцов, а теперь там другой начальник, подполковник Рубцова Таисия Петровна.
– Не слыхал о такой, – честно признался Пороховщиков. – Кажется, я совсем отстал от жизни.
– Да ничего, ещё наверстаешь. Может, давай перейдём на «ты»? Оба с тобой, как я посмотрю, не в самых высоких званиях.
– Ну, если вы не против, то есть ты, – ответил Леонид.
– Сам же предложил.
Денис смотрел в окно на убегающие назад поля, на редкие деревни, в которые постепенно возвращалась жизнь, на дорогу, которая становилась всё хуже и хуже по мере того, как они удалялись от райцентра. Асфальт закончился быстро, сменившись разбитой грунтовкой, на которой УАЗ подпрыгивал так, что зубы клацали. Пороховщиков вёл машину уверенно, объезжая ямы и колдобины, как будто знал каждую из них по имени. За окном мелькали рощицы, поля. Некоторые до сих заросшие бурьяном, часть пахотных земель снова стали обрабатывать. В самом деле: чего добру пропадать? Земли тут особенные, плодородные. Изредка попадались небольшие коровьи стада. Животные смотрели на проезжающую машину с тем особенным равнодушием, какое бывает только у привыкших к тому, что по их дорогам ездят много и часто. В воздухе, проникающем через неплотно закрытое окно, чувствовался запах лета – цветов и скошенной травы, грозы и дождя, которые где-то уже прошли, оставив после себя свежесть и влажную прохладу.
Денис смотрел на эти поля и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад он сидел в камере изолятора, считал трещины на потолке и ждал, когда его выпустят или, наоборот, отправят в колонию. А теперь он ехал в новое место, где ему предстояло работать и, скорее всего, начинать всё сначала. Рядом сидел человек, которого он видел впервые, но который уже казался ему довольно симпатичным: вёл себя просто и открыто, каверзных вопросов не задавал, в душу не лез. В целом вёл себя довольно адекватно.
– А ты, Лёня, давно здесь? – спросил Денис, нарушая затянувшуюся паузу.
– Второй год, – ответил Пороховщиков, не отрывая глаз от дороги. – До этого в другом месте служил, но потом перевели. Мне, как и тебе, надоело скучать вдали от настоящей работы. Здесь она сложная, но интересная. Раненые поступают регулярно, так что скучать не приходится. Да и коллектив подобрался нормальный – все друг друга знают, помогают, если что.
– А местные? – спросил Денис. – Как с ними?
– По-разному, – пожал плечами Пороховщиков. – Есть те, кто помогает, кто сотрудничает. Есть те, кто просто ждёт, когда это всё закончится. Есть и те, кто… ну, ты понимаешь. Но в основном нормально. Мы стараемся помогать, чем можем. Медикаменты, перевязки, иногда продукты. Трудно людям, особенно старикам, которые остались без родных. У нас тут, между прочим, недавно история приключилась. Приходит к нам как-то в расположение дед. Ему лет за восемьдесят. Идёт и плачет. Мы к нему кинулись, думали, раненый или болит что-то. Может, контузило? Стали расспрашивать. Он говорит: «Нет, сынки, у меня с телом всё хорошо, а вот душа поранена». Переглянулись, спрашиваем: «Что случилось-то?» «У меня, – говорит он, – корова на мину наступила. Говорил я ей, дурище, чтоб не шлялась где попало. Взяла и не послушалась. Запёрлась в перелесок, где бои шли. У неё прямо под передними ногами-то и бахнуло». «Дедушка, а чего же вы от нас-то хотите? Мы же здесь военные медики», – говорим ему. «Милые, не могли бы вы помочь моей Пеструшке? Уж очень она мучается, бедная». «Чем же им мы поможем? Не операцию же ей делать». «Нет, операцию не надо. Вы бы укольчик ей какой? Чтобы она упокоилась. У меня рука на неё не поднимается, столько лет вместе, столько всего пережили. Мы ж её с моей старухой, Царствие ей Небесное, ещё молодой телочкой купили на базаре».
– И что вы сделали? Пошли и добили несчастную животину?
– А вот и не угадал. Мы, конечно, поехали, думали, всё сделаем правильно, хоть у деда мясо будет. Может быть, и нам немножко перепадёт. А когда на месте оказались, то выяснилось, что у Бурёнки ранение-то не особо тяжёлое. Среди нас оказался один травматолог-ортопед. Он ей быстренько гипс наложил прямо там на месте. И наказал деду, чтоб тот её со двора никуда не пускал целый месяц.
– Вы там, посмотрю, на все руки мастера, – усмехнулся Денис.
– Приходится, – вздохнул Пороховщиков. – Иногда слушаешь людей и думаешь: если мы им не поможем, кто тогда? А что до той коровы, так она для старика единственное близкое существо, как ни глупо, может быть, звучит. Корова да кошка. Вся его родня.
– А остальные где же?
– Жена померла три года назад. Дети и внуки разъехались давно, и в эти края соваться боятся.
Они замолчали, и Денис почувствовал, что этот разговор, короткий и прямой, снял часть напряжения, которое он испытывал с момента, как сел в поезд. Возможно, потому, что Пороховщиков не только не лез в душу и не пытался выведать подробности его прошлого, возможно, потому, что в его голосе чувствовалась та самая армейская прямота, которая не требовала лишних объяснений и не искала скрытых смыслов.
Через час они въехали в небольшой посёлок, который, судя по всему, был их пунктом назначения и выглядел, как типичное прифронтовое поселение – штук двадцать жилых домов, тянущихся вдоль дороги, и на самой окраине – сам медицинский батальон, пункт его назначения. Раньше подобные части выглядели иначе: палатки, соединённые между собой переходами, между ними – доски, брошенные через самые влажные участки грунта, чтобы не свалиться, редкие островки утоптанной земли. Стояла техника, ходили туда-сюда водители, санитары и врачи.
Теперь, с наступлением эпохи дронов, многое изменилось. Всё начали закапывать в землю и максимально маскировать, а также закрывать антидроновой конструкциями, чаще всего сваренными из подручных материалов – кусков арматуры и труб с сеткой рабица. Сверху всё накрывалось маскировочными сетями, а также ветками. Сверху посмотришь – пересечённая местность, ничего интересного. На то и был расчёт: ошибётся оператор вражеского БПЛА, не поймёт, что внизу – расположение медицинского подразделения.
Пороховщиков остановил УАЗ у наполовину утопленного в землю ангара, как и всё вокруг, старательно замаскированного, заглушил двигатель и сказал, поворачиваясь к Денису:
– Приехали. Комбат ждёт тебя. Он у нас человек суровый, но справедливый. Если будешь работать хорошо, он это оценит. Насколько мне известно, его уже предупредили, что едет толковый доктор. Всё равно проверять будет. Не обессудь.
– Всё нормально, так и должно быть. Я бы и сам то же сделал на его месте.
Денис вышел из машины, разминая затёкшие ноги, и направился к ангару. Пороховщиков пошёл следом, но у входа остановился, давая Жигунову, как старшему по званию, возможность войти первым. Внутри было сумрачно и пахло не чем-то медицинским, что было бы привычно, а машинным маслом и бензином – запах, который, казалось, въелся в окружающее пространство. Пришлось пройти метров двадцать, причём по наклонной плоскости, прежде чем они оказались перед комнатой, отделённой от остального пространства дощатыми перегородками. Сразу за ней обнаружилось небольшое помещение, нечто вроде приёмной. Пока пустующее.
– Ну, дальше давай сам. Мне там делать нечего, не вызывали, – сказал Пороховщиков и, кивнув Жигунову, отправился обратно.
Денис прошёл дальше. Следующая комната оказалась метров десять квадратных. В углу стоял простой деревянный стол, за которым сидел невысокий коренастый мужчина в полевой форме со знаками, указывающими на звание подполковника. Он поднял голову, когда Денис вошёл, и посмотрел на него внимательным, оценивающим взглядом, который, казалось, проникал в самую суть человека, оставляя за бортом всю шелуху.
– Здравия желаю, товарищ подполковник! Старший лейтенант Жигунов для дальнейшего прохождения службы прибыл.
– Здравия желаю, – ответил мужчина, не вставая, но откладывая в сторону какую-то бумагу, которую держал в руках. – Я подполковник Роман Владимирович Сальников. Командир медицинского батальона. Как говорят, в таких случаях, добро пожаловать, – он поднялся, и, когда Гардемарин подошёл, крепко пожал ему руку. – Присаживайтесь.
Он указал на стул напротив себя. Денис расположился, глядя в лицо нового командира. У Ростом Сальников был невелик, около ста семидесяти сантиметров, но широк в плечах, телосложение имел не богатырское, скорее плотное. Грубоватое лицо с тяжёлым подбородком, пронзительные серые глаза, которые, казалось, видели собеседника насквозь и даже были, вероятно, способны прочитать его мысли. Гардемарин обратил внимание на ладони подполковника, которые тот сцепил перед собой в замок. Пальцы короткие, мощные. «Как у мясника, – почему-то подумалось Жигунову. – Интересно, он врач по какой специальности?»
Денис перевёл взгляд за спину Сальникова. Там висела карта с нанесёнными на неё отметками – позиции, линии фронта, пути эвакуации. Денис заметил, что карта была старой, местами потёртой на сгибах, как будто её часто переворачивали и складывали. Из этого он сделал вид, что она, скорее всего находится здесь только в качестве антуража, поскольку наверняка давно устарела.
– Ну что ж, старший лейтенант Жигунов. Я в курсе вашей ситуации, – Сальников сразу перешёл к делу. – Мне звонил следователь Боровиков, всё объяснил. Насколько я понимаю, вы здесь по приговору военного суда, будете искупать свою вину за нарушение нескольких пунктов Устава. Скажу сразу, подобные финты ушами у себя не потерплю. Если решитесь уйти в самоволку, это будет последняя самоволка в вашей армейской карьере. Не подумайте, что я пытаюсь вас запугать, просто заранее предупреждаю, чтобы потом не было слишком неожиданно обидно. Надеюсь, мы поняли друг друга?
– Так точно.
– Вот и хорошо. Для меня важнее всего, что вы, Жигунов, классный хирург. Я, конечно, понимаю, что таким, как вы, место в хорошем госпитале с новейшим оборудованием. Но, как говорится, теперь уже об этом думать поздно. К тому же и здесь мы остро нуждаемся в таких специалистах. Здесь, на передовой, вообще каждый врач на вес золота, и я не имею права отказываться от человека с вашими навыками, даже если он прибыл сюда по приговору, а не по собственному желанию. Поэтому предлагаю вам работать и делать это хорошо. Так, как вы умеете. И тогда я вскоре забуду о том, что привело вас сюда.
Денис кивнул. Ему импонировало, что Сальников оказался человеком практичным, который не станет копаться в прошлых грехах своего нового подчинённого.
– Я всё понял, товарищ подполковник, – сказал он. – Готов работать. Сделаю всё, что в моих силах, и даже больше.
– Вот и отлично, – сказал Сальников. – Пороховщиков покажет вам ваше место. У нас тут не роскошно, но жить можно. Кубрик отдельный в блиндаже, койка, стол и стул. Если вы успели заметить, мы тут все как кроты живём, под землю закопались. Так лучше, намного безопаснее. Небольшая столовая есть. Кормят немного однообразно, но питательно. По крайней мере, на сухпайках не сидим. Сейчас идите в канцелярию, Пороховщиков вам подскажет, где она находится. Там оформитесь, станете на довольствие. Ну что я вам объясняю? Вы и сами уже всё прекрасно знаете. Кстати, мой позывной Борщ, – и Сальников впервые улыбнулся.
– Это из-за фамилии? – догадался Жигунов.
– В общем, так и есть, – не стал отнекиваться подполковник. – У тебя какой? – он сразу перешёл на «ты», давая понять, что так быстрее и проще общаться.
– Гардемарин.
– Морским офицером что ли стать хотел?
– Нет. Да нет давних пор был отчаянным бабником.
Сальников посмотрел на Жигунова немного удивлённо.
– Надо же. А теперь что? Ушёл на тренерскую работу?
– Счастливо женился. Трое детей. Младший родился около месяца назад.
– Ого, молодцом! Добро пожаловать, старший лейтенант, – сказал Сальников. – Надеюсь, вы оправдаете мои ожидания и станете одним из лучших врачей в нашем подразделении.
– Можно вопрос?
– Валяй.
– Мне сказали, что отправят в эвакуационный взвод.
– Пока в этом нужды нет, там своих людей хватает. Мы при необходимости ездим туда, поддерживаем, помогаем, чем можем. Ты будешь служить здесь. Ну всё, свободен. Обустраивайся.
– Есть обустраиваться.
Денис вышел из ангара и увидел, что Пороховщиков ждёт его у машины, прислонившись к капоту УАЗа и задумчиво глядя куда-то вдаль, на закатное небо, которое уже начинало наливаться розовым и оранжевым.
– Ну что, – сказал он, улыбнувшись, – как тебе наш Борщ?
– Да нормальный мужик на первый взгляд, а там посмотрим.
– Мировой, мировой мужик. Точно тебе говорю. Ладно, пойдём, посмотрим, где тебе можно будет кости бросить.
Они пошли по расположению батальона. Оказавшись на самом его краю, спустились в блиндаж, который оказался четырёхместным – по количеству, как назвал их командир «кубриков». Порох вошёл в один из них, Жигунов следом. Внутри было тесно, но чисто и аккуратно – койка с серым одеялом и такой же подушкой, стол, стул, вешалка для одежды. На столе стопка чистых листов и несколько авторучек, в углу металлический стеллаж.
– Вот твоё место, – сказал Пороховщиков. – Я живу в соседнем кубрике, так что если что – зови. Удобства, как выйдешь отсюда, сразу налево, – там небольшой котлован, в тёплое время года обустроили там санузел, есть где оправиться и душ принять. Вода из баков, они тоже снаружи стоят. Если солнце светит, идёт тёплая, ну, а похолодает, не обессудь. Бойлер только в операционной. Так, теперь ступай в канцелярию… Ах, ну да, ты же сам не найдёшь. Тебе ещё хорошо к каптёрщику сходить и в оружейке побывать, тут с одним пистолетом много не навоюешь, – он посмотрел на ту сторону, где обычно у офицеров висит кобура. У Жигунова её не было. Изъяли при задержании. – А, ну да, тебя надо вооружить по полной программе. Ладно, разберёмся. Завтра с утра – первое дежурство. Мы работаем по двенадцать часов, потом отдых. Раненые поступают регулярно, так что скучать не придётся. Первое время я буду с тобой, покажу, что и как, а потом уже сам вольёшься.
Денис кивнул, положил вещмешок на койку и сел на стул, оглядывая своё новое жилище. «Бедненько, но со вкусом», – почему-то пришла на ум эта фраза.
– А в остальных двух кубриках кто живёт?
– Один твой коллега – хирург, другой терапевт. Они сейчас на смене, потом познакомишься.
Кубрик, как тут на морской манер называли жилые помещения, был тесным, но в нём имелось всё необходимое для того, чтобы начать новую жизнь. Денис посмотрел на стопку бланков, на ручки, на свою койку и подумал о том, что это теперь его дом. Не квартира в Саратове с её уютными стенами и запахом свежей выпечки по утрам, не госпиталь с его привычными коридорами, а эта комнатушка в блиндаже.
Он достал из вещмешка фотографию Кати и детей, поставил её на стол, чтобы она всегда была перед глазами, и сказал тихо, обращаясь к ней как к живому человеку:
– Ну что, милая, начинаем новую жизнь. Постараемся выжить и вернуться.