Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 20
Дверь открывается Борис Володарский подходит первым, за ним Ольга Великанова и Катя Скворцова, за ними поспешает с каталкой Добрыня – наш громадный санитар с внешностью русского витязя. Это поразительно, что он уже больше пяти лет работает здесь и не собирается никуда уходить. С таким обликом Миша, как его зовут, давно мог бы стать чьим-нибудь телохранителем и зарабатывал бы намного больше. Но вместо этого он посвятил себя малооплачиваемому труду. Хотя в своё время я постаралась сделать так, чтобы зарплата у него была вполне достойная, если учесть объём работы, который он выполняет, а это почти за троих.
– Доброе утро, Элина Родионовна, – с улыбкой говорит мне Володарский.
Остальные тоже подходят, здороваются. В их глазах доброта и тепло людей, работа с которыми всегда приносила мне огромное удовольствие. Может быть, потому коллеги теперь ощущаются не просто теми, с кем я тружусь в одном коллективе, а близкими, почти родными людьми.
– Роза Гавриловна, спасибо большое, что привезли. Теперь возвращайтесь, пожалуйста, к детям. Не хочу, чтобы они долго оставались одни, – говорю, экономке.
Она согласно кивает.
– С Богом, Элли, – говорит, осеняет меня крестным знамением, садится в машину и уезжает.
Добрыня легко и очень осторожно, словно я из хрупкого хрусталя, перекладывает меня на каталку. Катя Скворцова накладывает манжету, чтобы проверить давление. Володарский достаёт стетоскоп, слушает мои сердце и дыхание. Потом, я знаю, он проверит жизненные показатели плода, но всё это будет уже внутри отделения. Здесь слишком шумно. Затем везут в смотровую палату.
Пока везут по коридору, коллеги, кто оказывается рядом, заметив меня, удивлённо поднимают брови и здороваются. Поначалу им, наверное, кажется, что я сюда приехала лечиться, но потом видят мой большой живот и понимают, какова настоящая цель моего прибытия. Принимаются приветственно улыбаться. Столько внимания к моей скромной персоне даже смущает.
В смотровой меня перекладывают на стол. Подключают к кардиомонитору, готовятся к осмотру. Катя подкатывает аппарат УЗИ. Володарский протягивает руки к стойке с одноразовыми перчатками. Но в этот момент я поднимаю руку и говорю:
– Нет-нет, коллеги, только не вы.
– Элина Родионовна, – растерянно смотрит на меня Борис. – Почему? Вы же знаете, я умею.
– Боря, я нисколько не сомневаюсь в том, что ты умеешь и знаешь. Ты прекрасный хирург, иначе бы не работал здесь заведующим отделением вместо меня.
– Тогда может, пусть Оля вас осмотрит вместе с Катей? Им-то вы доверяете? – спрашивает Володарский.
– Доверяю абсолютно. Но не себя.
Коллеги опять недоумённо переглядываются.
– Послушайте, я, конечно, всё понимаю, что вы хотите мне только добра. Но не могу через себя переступить. Во-первых, я всех вас слишком хорошо знаю. Мы много лет дружим. Во-вторых, мне неловко, поскольку я ещё и ваш руководитель. Пускай лучше меня осматривают коллеги из неонатального отделения, тем более что они недавно меня уже оперировали.
Очередная схватка накрывает снова, и на несколько секунд любые разговоры исчезают полностью, оставляя только дыхание и ожидание. Когда боль отпускает, удаётся снова удержать внимание на происходящем.
– Ждём Людмилу Владимировну Барченкову, – говорю спокойно. – Только её. Правда, я пока сюда ехала, не смогла до неё дозвониться. Катя, пожалуйста, вызови её сюда.
– Да, разумеется, – Скворцова тут же подходит к висящему на стене красному телефону внутренней связи и набирает нужный номер.
– Людмилу Владимировну. Срочно, это неотложка. У нас Печерская. Да-да, рожает. Приходите скорее.
Никто больше не возражает, и это молчание оказывается более точным ответом, чем любые слова. Я ощущаю в душе большую благодарность к своим коллегам за то, что они меня поняли, не стали спорить и уговаривать. Мне теперь точно не до этого.
Время перестаёт ощущаться привычно, и сама ситуация как будто зависает в ожидании следующего шага, который уже не зависит от статуса, опыта или привычной роли. Здесь всё решает только присутствие нужного человека в необходимый момент, и до этого момента остаётся только удерживать состояние, не ускоряя его и не пытаясь изменить.
Дверь палаты вскоре открывается, но на пороге не тот, кого я ожидала. Вместо Людмилы Владимировны, там оказывается Гайк Арутюнович. Как всегда, выбрит до синевы, спокойный в очках, которые на ходу поправляет указательным пальцем, прижимая дужку к переносице. Высокий, спокойный, в очках, которые он на ходу поправляет указательным пальцем. Пусть это и не Барченкова, но его появление привносит в мою метущуюся душу успокоение. Сафарян недавно меня оперировал и показал высший пилотаж.
– Эллина Родионовна, доброе утро, – говорит он, приближаясь. – Людмила Владимировна сейчас на консилиуме, попросила меня вас осмотреть. Вы же не будете против?
– Разумеется, нет.
– Вот и чудесно. Как вы себя чувствуете?
– Терпимо, – отвечаю я. – Схватки участились с утра. Правда, я думала, что у меня ещё как минимум неделя есть.
– Ну ничего, так бывает. Давайте мы вас осмотрим.
– Осмотрите, но не здесь. Везите в своё отделение.
Сафарян проводит глазами по моим коллегам по неотложному отделению. Потом догадывается, в чём причина такого моего решения, и согласно кивает головой.
– Да, Эллина Родионовна, вы правы. У нас там будет удобнее.
Коллеги помогают снова переложить меня на каталку. Затем Добрыня везёт её до лифта. Вообще, для этого обычно требуется два человека или даже три, если пациент особенно тяжёлый. Но санитар у нас настолько мощный, что в одиночку справляется. Когда он определяет каталку в кабину лифта, то Сафарян говорит:
– Спасибо. Дальше мы сами справимся.
Створки закрываются, и мы поднимаемся на этаж неонатального отделения. Вскоре я оказываюсь уже в другой палате и облегчённо выдыхаю. Мне и правда не слишком хотелось, чтобы меня осматривали коллеги. Конечно, всякое бывало, и порой я оказывалась перед ними на столе совершенно беззащитной и не способной пошевелиться. Это было в тот момент, когда в отделении случилось жестокое убийство. Я тогда оказалась сильно ранена, а мой коллега и любимый мужчина Артур Куприянов погиб.
Но с тех пор много времени прошло. К тому же роды – дело, мне кажется, даже более личное, чем всё остальное. Им должны заниматься исключительно профессионалы, посвятившие свою жизнь этому делу. Сафарян – один из них, потому я ему доверяю. Он подходит, надевает перчатки, проводит осмотр спокойно, методично – так, как сама учила делать это ординаторов на профильных курсах.
Гайк Арутюнович выпрямляется, снимает перчатки.
– Раскрытие около восьми сантиметров, – говорит он. – Процесс идёт быстрее, чем можно было ожидать по динамике с утра. Нужно немедленно переводить вас в родовой зал. Сами дойдёте или мне везти вас?
– Попробую сама… – но едва пытаюсь приподняться, как очередная схватка перехватывает дыхание. Сжимаю края каталки, дожидаясь, пока боль отступит. Гайк Арутюнович внимательно смотрит на меня, контролируя состояние. Потом говорит:
– Эллина Родионовна, дышите ровнее. Если хотите, можно по методике, которую вы сами утверждали для дородовой подготовки – выдох длиннее вдоха.
– Я помню методику, Гайк Арутюнович, – отвечаю, и в моём голосе, наверное, слышится больше иронии, чем хотела вложить. – Сама много раз говорила это роженицам.
Он улыбается, но сдержанно, не позволяя себе лишнего веселья – всё-таки мой подчинённый, и эта субординация не растворяется даже здесь, в коридоре, когда меня везут на каталке с раскрытием в восемь сантиметров. В родовом зале меня перекладывают на специальную кровать. Гайк Арутюнович надевает свежие перчатки, подключает монитор, чтобы контролировать состояние плода, смотрит показатели.
– Сердцебиение в норме, ритм устойчивый, – говорит он. – Схватки идут с хорошей периодичностью. Эллина Родионовна, я предлагаю не затягивать с обезболиванием – если хотите эпидуральную анестезию, сейчас самое подходящее время, через час может быть уже поздно при такой динамике.
Думаю секунду. Сама когда-то писала клинические рекомендации по обезболиванию родов для нашего протокола, сама знаю все плюсы и минусы, все противопоказания, но применять это знание к себе – совсем другое дело.
– Да, – говорю я. – Делайте.
Сафарян кивает анестезиологу, который уже стоит у двери – видимо, его вызвали заранее, едва узнали о моём поступлении. Причём прибыл не штатный из отделения, а главный анестезиолог-реаниматолог моей клиники Дмитрий Валентинович Миньковецкий.
– Доброе утро, Эллина Родионовна, – приветствует он меня своим бархатным приятным голосом. – Сейчас всё сделаем, не волнуйтесь, всё будет в порядке.
– Да я и не волнуюсь, знаю, насколько вы хороши в своём деле.
Миньковецкий в ответ только улыбается. То, что я ему сказала, – это не просто комплимент, а констатация факта. Дмитрий Валентинович за многие годы работы здесь доказал, что он действительно прекрасный специалист. Говорят, что у каждого врача есть своё собственное кладбище, на котором лежат пациенты, которых ему не удалось вылечить. Так вот, мне кажется, что у Миньковецкого оно крошечное. И это удивительно, поскольку он находится на самом острие медицины, ведь его задача – удерживать человека на краю пропасти, не давать ему сорваться в небытие.
Процедура происходит быстро, привычно. Я знаю весь алгоритм наизусть, что должно произойти через минуту, пять и десять, и от этого немного спокойнее, хотя боль никуда не уходит мгновенно, она просто начинает отступать постепенно, как вода после прилива.
– Как самочувствие? – спрашивает Дмитрий Валентинович.
– Лучше, – отвечаю я. – Гайк Арутюнович, скажите честно: что вас беспокоит в моих показателях? Есть что-то особенное?
Он на секунду останавливается, словно прикидывая, насколько прямо можно отвечать главному врачу, лежащему перед ним в родах.
– Пока ничего серьёзного, – говорит он наконец. – Давление немного повышено, но это в пределах ожидаемого при такой нагрузке. Я бы хотел контролировать его каждые пятнадцать минут, а не каждые полчаса, как обычно. Перестраховка, не более того.
– Хорошо, – говорю я. – Доверяю вашему решению.
Эти слова даются мне легче, чем думала. Обычно сама принимаю решения за весь персонал клиники, привыкла, что последнее слово остаётся за мной, и вот теперь лежу и говорю доктору, который занимается моим телом, что доверяю его решению. Это странное чувство, но не неприятное. Скорее, освобождающее. Немного напоминает тот момент, когда человек наконец перестаёт тревожиться и спокойно произносит: «Всё в руках Божьих». Только в моём случае это звучит иначе: «Всё в руках неонатологов».
В палату заглядывает медсестра и сообщает мне о том, что в отделение звонил мой муж и спрашивал, когда ему можно будет приехать.
– Эллина Родионовна, ваш супруг ждёт звонка. Что ему передать?
– Передайте, что я сама позвоню, как всё закончится.
– Хорошо.
Эпидуральная анестезия или, как все её привыкли называть, эпидуралка… Надо памятник поставить тому, кто её придумал. Многие открытия в медицине совершены так давно, что история не сохранила имён этих людей. Но про этот вид анестезии много информации, к счастью. И первооткрывателем эпидуралки является испанский военный хирург Фидель Пажес. Жаль, что прожил он всего 37 лет. И можно только представить, сколько всего бы ещё открыл.
«Господи, Элли, куда тебя несёт? – думаю, усмехаясь сама себе. Видимо, это всё-таки действие анестезии». Мне правда становится так легко и свободно. Конечно, боль полностью не уходит, но она значительно ослаблена. Я по-прежнему чувствую схватки. Меня оставляют под контролем медсестры. Гайк Арутюнович несколько раз приходит, проверяет показатели, сообщает последние изменения.
– Раскрытие девять сантиметров, – говорит он примерно через два часа. – Ещё немного, Эллина Родионовна, и будем готовы к потугам. Скажите, а вы бы хотели, чтобы ваш муж присутствовал при родах?
Странно, но эта мысль мне прежде никогда в голову не приходила. Мы, кажется, это даже с Игорем не обсуждали. Или обсуждали? Уже не помню. Но вдруг он бы сказал «да», а я даже не задам ему этот вопрос. Мне кажется, это неправильно.
– Гайк Арутюнович, принесите, пожалуйста, мой телефон.
Он делает знак медсестре, она вскоре возвращается с гаджетом. Я набираю номер Золотова.
– Элли, милая, что с тобой? Как ты? – тут же говорит он, не давая мне вставить ни слова.
– Ты хочешь присутствовать при моих родах? – спрашиваю, оставляя его вопросы без ответа.
– Конечно! А что, можно?!
– Ну, я здесь всё-таки главный врач, – усмехаюсь в трубку.
– Сколько у меня времени?
Вопросительно смотрю на Сафаряна. Он поднимает руку, смотрит на свои часы и говорит:
– От силы полчаса, максимум сорок минут.
– Игорь, ты слышал?
– Слышал? Выезжаю.