Маша знала, что этот ребенок не от мужа, а от Анатолия. Она чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Она носила его под сердцем и тряслась от страха. Каждую ночь она просыпалась от кошмаров, в которых Захар стоял над ней с кулаками и свирепо глядел на неё.
Она не знала, что делать, но решение пришло внезапно - через два месяца после того, как Анатолий ушел на фронт, на него пришла похоронка. Это Мария узнала от соседки, Анны Петровны. Несчастная мать оплакивала своего сына, не зная, что в соседнем доме молодая жена бывшего председателя рыдает от боли и страдания.
Глава 1
И если помышляла Мария избавиться от нагулянного плода народным способом, к которому прибегали многие женщины, то теперь твердо решила - она сохранит дитя. Это всё, что осталось от Анатолия, и она не сможет так поступить с его ребенком. И будь, что будет. В конце концов, Захар тоже может не вернуться.
Но если он вернется, то что тогда будет? Мария замирала от страха. Она совершила грех, она изменила мужу. Но зато была счастлива, как никогда. Она любила и была любима.
Только вот ради спасения ребенка и ради собственной жизни, она решилась пойти на ложь. Самую большую в ее жизни - всем сказать, что это ребенок Захара.
Никто не считал сроки, каждый сосед жил своей жизнью - кому-то похоронки приходили, кто-то добровольцем на фронт уезжал, кто-то и вовсе жил своей жизнью и не лез в чужую. Когда 28 апреля 1942 года у нее начались роды, помогала ей разрешиться от бремени повитуха Евдокия.
- Как назовешь дочку, Маша?
- Думала назвать Ольгой.
- А может, Анастасией наречешь? 28 числа именины у Анастасии. Раз уж церкву снесли, да с батюшек рясы поснимали, быть может, хоть в душе веру сохранишь, да по православному дочь назовешь?
Мария подумала о том, что большей грешницы в селе и не сыскать... Но, измученная родами, кивнула. Настя, так Настя. Хорошее имя.
Но теперь настал через ответить на письмо Захара. Она думала, что если вдруг что-то пойдет не так, то и говорить мужу о ребенке не будет смысла. Зато теперь, когда она держит в руках маленькую крошку, надо решаться.
- Может теперь ты мне скажешь, чей это ребенок? - задумчиво спросила мать, когда Аким, отец Марии, вышел из горницы.
- Это Захара дитё.
- Ишь ты! - покачала головой Татьяна. - Не слишком ли долго дитя в твоем чреве сидело? А по виду не скажешь, что богатыршу родила.
Мария отвернулась. Мать не глупая, и считать умеет. И Зойка, сестра ее, всё выпытывает. Вот Зое она и рассказала, от кого на самом деле ждет ребенка. А матери не может. Та и так ее осуждает, что жена она плохая, раз муж от нее гулял.
- Захара это дочь. И точка! - сказала, как отрезала, Мария. А Татьяна зло улыбнулась и произнесла:
- Узнает Захар - всем несдобровать.
- Ничего он не узнает. И ты, мама, молчать будешь.
- Если скажешь, кто отец ребенка.
Мария усмехнулась, а потом прошептала:
- Анатолий Егоров, сосед наш.
- Толик? Дочка, да как же ты спуталась с ним? Как же ты могла?
- Так же, как и Захар. Думаешь, не знаю я, что в соседнем селе одна вдовушка Фрося от него ребенка родила? Знаю, донесли уж. Так что...
- Зато этого ребенка он тебе не принес. А ты в подоле мужу родному в дом дитя нагулянного принесла.
- Перестань, мама! И без тебя тошно. Это мой грех и мне его нести!
Едва окрепнув, Мария пошла к сестре Зое и ее мужу Михаилу. Зять теперь не временно исполнял обязанности, а был утвержденный горкомом председателем в селе и на фронт не ушел, воспользовавшись бронью.
- Зоя, - сказала она, не в силах смотреть сестре в глаза. - Запишите Настеньку на март. Будто она родилась ну, скажем, 25 числа.
Зоя побледнела.
- Маша, ты что? Это же подлог документов.
- А кто узнает, Зой? Вон, Коротков вообще не вспомнил, когда у него близнецы родились, записали в тот день, когда пришел в сельский совет, когда младенцам уж по месяцу было. Помогите мне, Зой, - взмолилась Маша. - Настя - это всё, что у меня есть от Толи. И если Захар вернется и узнает всё... Мне даже страшно подумать, что с нами станет.
- Ох, и наворотила ты дел, сестричка. Я поговорю с мужем.
А вечером Зоя пришла и сказала, что в амбарной книге в сельском совете Настя записана как Прозорова Анастасия Захаровна, 25 марта 1942 года рождения.
И в тот же вечер Мария села за письмо к мужу, заливаясь краской от стыда.
****
Весна 1945 года.
Очень сложно было Марии пережить эти годы. Трое детей, Настенька была совсем маленькой. Без мужика в доме, когда она одна тащила всю семью. А тут еще косые взгляды матери и отца, постоянно напоминающим о её грехе. Но еще страшнее было от мыслей о Захаре. А что, если он узнает? Но тут же успокаивала себя - кроме родителей никто и не понял, что она позже положенного срока родила. Никто не стал считать месяцы со дня ухода Захара на фронт и до рождения Настеньки. У всех своих дел хватало. А может, кто и понимал, что поздновато она Настю родила, но грешили на то, что шибко переходила. Никто и помыслить не мог, что жена бывшего председателя, мать двоих детей, будет неверна мужу. И никто её не видел с другим мужиком.
Она успокаивала себя и тем, что родители не скажут, а Захар искренне посчитает Настю своей дочкой.
И вот он вернулся июне 1945 года, на груди его были медали "За Отвагу", сам он словно лет на десять постарел, но взгляд его был уверенный и твердый. Когда он переступил порог дома, тут же заключил в объятия Марию, а потом обнял Шурочку и Богдана.
- Как же выросли они! - он восхищенно смотрел на девятилетнюю дочку и семилетнего сына. А затем заметил трехлетнюю девчушку.
Он подошел, присел рядом с ней на корточки и протянул руки.
- Ну что, Настька! Давай знакомиться. Я - твой папка!
Девочка улыбнулась ему и подошла ближе, а он, схватив ее в руки, вместе с ней поднялся и подкинул вверх. Мария глядела на них и её заливала краска стыда.
- Чего ты так раскраснелась, милая? - он посмотрел на жену.
- От волнения и от радости, - она постаралась улыбнуться, как можно шире.
***
Маша чувствовала еще больший стыд, когда поняла, что муж и правда, изменился. Он словно стал прежним, как в первое время после их свадьбы. Ласковый, заботливый. Всё называл её "душа моя", нежен был и ласков. Очень сильно изменила его война. Словно многое он переосмыслил.
У Марии даже стали просыпаться чувства к мужу, словно она заново в него влюблялась, отпустив прошлое. Прошлое, в котором он пил, изменял. Прошлое, в котором у неё был Анатолий. Словно заново они жить начинали, как он и обещал. Только чувство вины от этого было всё сильнее, и придавливало Машу к земле.
А однажды она не выдержала. Вдруг в какой-то момент Мария поняла - так больше нельзя. Пусть выгоняет её из дома, а если убьет - и то лучше. Хоть мучиться так не будет. Если бы она по-прежнему презирала бы мужа, то молчала бы как рыба. Но всё изменилось, изменился и он сам, и их отношения.
А вскоре подвернулся удобный случай. Когда он вернулся домой поздним вечером, Маша задала ему вопрос в лоб:
- Ты у неё был?
- У кого, Маш?
- К Фроське ходил и дочь свою проведывал? Знаю я, знаю. Родила от тебя вдовушка Ефросинья дочку...
- Ты знаешь?
- Знаю. С самого начала знаю. Когда гулял с ней, наведываясь к тамошнему председателю, когда понесла она от тебя, когда родила. Даже знаю, что дочь Катей зовут.
Он тяжело вздохнул и отвел глаза. А Мария, замолчав на миг, произнесла медленно, подбирая слова:
- Впрочем, не мне тебя судить, Захар. И то, что я скажу тебе, жизнь изменит нашу. Ты можешь прибить меня, как муху, можешь из дома выгнать и стать свободным, привести сюда Фроську с дочкой и жить с ними... Но я больше не могу молчать.
- Ты чего, Маш? - он глядел на жену и не мог понять, чего на нее нашло, что за речи такие. - Не нужна мне Фрося, было и прошло. А дочка... Она ж моя кровиночка, не могу же я ее бросить, вот мальца и помогаю им. Только почему я тебя из дома выгнать должен или прибить, как ты говоришь - как муху? Не пойму я тебя.
- Потому что Настя... Она не твоя, Захар.
- А чья ж она? - оторопел Захар.
- Нагуляла я ее с Толиком Егоровым. - Мария вздрогнула и съежилась.
- Ты чего такое говоришь, Маша? - он замер, не желая верить. - Ты ополоумела, что ли, такую чушь говорить?
- Не ополоумела я, Захар. Верно ты говорил тогда, когда на фронт уезжал - кошка меж нами черная пробежала. Ты жил своей жизнью, купался в любви баб, которым мужиков не хватало. Жил в свое удовольствие, а я была лишь матерью для твоих детей. И вдруг я полюбила...
Кулаки его сжались, но Маша, подняв голову, продолжила, глядя в глаза мужа:
- Я хотела любить и быть любимой, счастливой быть хотела. Получить то, что ты мне не дал. Много это, да, для простой деревенской женщины, матери двоих детей и жены? Наверное, да. Я как могла противилась своей любви, но когда ты ушел... Я его пустила в дом. Три недели я привечала его здесь, - она зарыдала, вспоминая те дни и чувствуя стыд, а Захар терпеливо смотрел на жену и только скулы его заострились. - А потом он ушел, чтобы не вернуться. Похоронка через два месяца пришла. Я уже тогда знала, что у тебя есть ребенок от Фроськи, что она в сороковом году родила. Но всё равно боялась тебе честно признаться, что и я ни чем не лучше тебя. Сговорилась с Зойкой и Мишей, они и записали Настю на март.
- Кто еще знает? - Захар словно задыхался, будто воздуха ему не хватало.
- Мама с папой знают, и Зойка с Мишей, а больше никто не догадался.
- А мать Толика?
Она покачала головой.
Захар ударил по столу кулаком и вышел из дома. Его не было весь день, вечер, ночь. Мария не спала, она чувствовала страх, не зная, чего ожидать. Может, он завтра выставит ее из дома, оставив детей у себя, а может, осиротит Шуру с Богданом. Она думала - не зря ли во всем призналась? Но слово не воробей...
А утром он пришел с помятым лицом и она поняла - пил где-то. И спал, видать, на сеновале, потому что сено торчало из швов рубахи и штанов. Но не это удивило Марию, а Анна Петровна, которая вошла с ним в избу.
- Знакомьтесь, Анна Петровна - ваша внучка, - показал рукой Захар на вышедшую из светелки Настеньку.
- Маша, неужто это правда? - женщина была ошеломлена. - Пришел Захар ко мне, перегаром дышит, лицо похмельное, всё твердит, что Настька от Толика.
- От Толика, - прошептала Мария и отвернулась к окну, плача.
- Когда же вы... Как же вас так угораздило? Я подозревала, что он влюбился, но не говорил в кого... Выходит, ты была его зазнобой!
- Я была, тёть Ань. И рыдала вместе с вами, когда похоронка пришла.
- Мне еще подумалось, что слишком уж долго ты ходишь беременной, - задумчиво произнесла Анна Петровна. - Но мало ли чего... Почему же ты молчала?
- А что мне говорить, тёть Ань? Вот вам Настенька, она дочь вашего сына? Дочь Толика и гулящей бабы? Мне самой страшно от этого было.
- Можно было и не так сказать. Я бы поняла...
- Я сама себя не поняла, а вы говорите...
Повисла тишина и Анна Петровна тихо спросила:
- Можно я ее возьму к себе ненадолго?
Маша не обернулась, она только кивнула, глотая слезы.
Когда они вышли, Захар сел за стол и вдруг произнес:
- Может, поедим что-то?
- Захар...
- Чего? Голоден я. Давай поедим и детей покормим.
- Захар, а что дальше?
- А дальше на сенокос пойдем с Богданом, а вы с Шурочкой делами своими бабскими займетесь.
- Ты понимаешь, о чем я.
- Не понимаю, о чем ты, - покачал головой Захар. - Ты моя жена, я твой муж. И дети наши... общие. Всё хорошо, Маша.
Она не выдержала, бросилась к нему и упала на колени, но он ее поднял и произнес, глядя в глаза:
- Вообще-то, я в этом больше виноват. И нам с тобой вдвоем пожинать то, что посеяли. Одно попросить хотел - дозволено ли будет моей дочке Кате иногда бывать у меня? Раз уж так вышло, что у наших Шури и Богдана есть сестренки, которых родители нагуляли, надо правду им сказать и познакомить. Лучше сейчас, чем позже, когда им труднее это будет принять.
- Конечно, Захар. Конечно. А хочешь, в следующий выходной мы Катю возьмем?
ЭПИЛОГ
Вот такая была странная семья Прозоровых. Женились по влюбленности, потеряли ту любовь, и обрели ее лишь тогда, когда наломали дров, да таких дел натворили, что еле разгребли. И результатом этого всего стало то, что они смогли заново друг друга полюбить, да именно настоящей, выстраданной любовью, сумев понять и принять ошибки друг друга.
Односельчане, конечно, всё узнали. Кто-то осуждал, кто-то понимал, а кто-то нет. Как можно вообще такое принять? Но никто не лез в их жизнь. Время всё расставит по своим местам, говорили они. И в этой истории время стало главным лекарством.
Жизнь продолжалась. И в этом был смысл - не в том, чтобы страдать, а чтобы любить, несмотря ни на что.
Эту историю поведала Настя. В семье никогда не скрывали, что она и Катя, которая после смерти своей матери в 1954 году перешла жить к Захару и Марии, не единокровные сестры.
Благодарю за прочтение. Другие рассказы можно почитать по ссылкам ниже: