Часть I. Карелия. Рождение проклятия и шедевров. Одержимость
Голос за ширмой
Анна позвала сына в тот час, когда сумерки начали прикрывать углы спальни густой синевой, а слабенький фитилек плошки уже не справлялся с наступающей темнотой.
Илья аккуратно отодвинул ситцевую ширму с нарисованными васильками, отделяющую Анну. Она, эта занавесочка за годы ее болезни стала для нее и мальчика некой границей между обычным миром и грустной территорией, территорией постепенного угасания.
Сегодня мама лежала высоко на подушках. Ее бледное лицо в полумраке казалось высеченным из хрупкого речного льда, а темные круги вокруг таких родных огромных серых глаз делали ее взгляд глубоким и бесконечно усталым.
Но когда сын сел на край постели, Анна слабо улыбнулась. О, сколько было в той улыбке! В ней Илья вдруг снова узнал ту прежнюю, молодую маму, которая когда-то пела олонецкие песни у печи, управляясь по их большому хозяйству.
- Ты, Илюшенька, не робей, папа скоро приедет, и все решит, - тихо произнесла она, и ее худая, прозрачная, едва ощутимая сквозь ткань штанов, ладонь медленно опустилась на колено мальчика. - Ты ж знаешь, он у нас упрямый, как все поморы. И, если задумал что, то обязательно до конца доведет.
- Ты помнишь, как я рассказывала о том, как мы с ним впервые встретились на озерной пристани в Повенце? – передохнув немного, продолжала Анна. - Он у нас тогда молодой был, в белом полотняном картузе, и в руках у него были не чертежи, а букет дикой лесной ветреницы... Такой бойконький, веселый, все обещал мне золотые горы да хрустальные замки построить.
Мальчик молча слушал мамин тихий, прерывистый шепот, стараясь не шевелиться, чтобы не вспугнуть эти хрупкие, но такие теплые воспоминания, которые на мгновение вернули в холодную спальню запах летней травы и озерного ветра.
Анна говорила долго, стараясь не заметно ловить ртом воздух между короткими фразами, словно спешила передать сыну всю ту любовь к Матвею, которую она берегла в сердце, несмотря на его сегодняшнюю разрушительную одержимость.
Нет, нет, она и не думала винить мужа за брошенную службу, за них с Ильей - оставленных им в лютые морозы, и за остывшую печь. До сих пор, несмотря на то, что он ушел в такой момент, в ее сознании безумный шедевр Матвея оставался проявлением все той же слепой, яростной заботы о них, просто выраженной через бездушный язык латуни и дуба.
Илья любил смотреть в кухонное окно, которое и отсюда было видно. Сейчас из него в спальню аккуратно прокрался новый бледный луч вечерней звезды, ложась на скромную занавеску тонкой, колеблющейся серебряной нитью. Анна повернула голову к этому свету, любуясь красотой, ее пальцы на колене сына чуть заметно сжались.
- Смотри-ко, Илюша, лучик наш пришел... Что ты дуешься на него... Он добрый, и знает, что время обмануть нельзя, но его можно согреть, - прошептала она горячо, глядя куда-то мимо мальчика.
- Умоляю тебя, только не обижайся на отца, сынок, - повторила она уже не в первый раз. - Ему тяжелее всех нас приходится, он ведь думает, что ладонями своими может вечность удержать, чтобы мы с тобой были здоровы и счастливы.
Илья торопливо кивнул, опуская голову ниже, чтобы мама не увидела слез, покатившихся по его, двенадцатилетнего, преждевременно повзрослевшего мальчишки, щекам.
Мама закрыла глаза. Ее дыхание выровнялось, став тихим и почти незаметным в наступающей карельской темноте спальни. Илья продолжал сидеть рядом, чувствуя, как сквозь эти сухие пальцы передается последнее, угасающее тепло материнской вселенной, которая все еще держала его детский мир на плаву.
Отсюда он смотрел на то самое, с которого и продолжалось безумие отца, кухонное окно. Тот бледный луч звезды рисовал на ситцевых васильках ширмы причудливые узоры, похожие на контуры будущих таежных перевалов.
Этот тихий вечер запечатал в его душе понимание того, что любовь бывает суровой, каменеющей, требующей полного самоотречения ради спасения тех, кто дорог сердцу.
Он бережно убрал мамины пряди со лба, поцеловал ее в холодную щеку и тихонько вышел в коридор, где настенные ходики продолжали свой одинокий, жестяной бег.
Последнее брусничное чаепитие
За окном упрямо и тоскливо метель завывала в печной трубе, бросая в обледенелые стекла пригоршни колючего сухого снега. Но внутри дома Илья всеми силами старался поддерживать последнее, хрупкое подобие прежнего порядка.
Сегодня он, следуя записке отца, оставленное тем перед походом, принес из подпола баночку моченой брусники. Бережно растолок ее в глиняной кружке и залил крутым кипятком, и по дому разлился терпкий, кисловатый аромат карельского болота.
Затем аккуратно, стараясь не расплескать ни капли, поднес дымящийся взвар к постели матери. Присел на самый край топчана, держа в руках маленькую серебряную ложечку, ту самую, которой Анна когда-то кормила его самого в детстве.
В родительской спальне было прохладно, несмотря на жарко натопленную печь. Мороз таки медленно, зато неумолимо забирал углы дома, заставляя бревна хрустеть под напором зимней стужи и наполняя теплое жилье стылым холодом.
Анна приподняла голову с подушки с видимым трудом. Ее сухие, потрескавшиеся губы приоткрылись, стремясь к теплу, исходящему от кружки. Илья осторожно, по капле, цедил маме в рот брусничную воду, и каждый глоток давался матери ценой тяжелого, свистящего вдоха, от которого у мальчика сжималось сердце.
Она почти не могла говорить. Но ее огромные серые глаза, подсвеченные слабеньким огоньком лампы, смотрели на сына с безграничной, обволакивающей нежностью, словно пытались согреть его впрок на всю оставшуюся жизнь.
Несмотря на весь драматизм ситуации, посуда в руках Ильи не дрожала. Просто в этот час в нем, видимо, и проснулась, точнее закреплялась, та самая суровая поморская выдержка, которая передалась ему от дедов по материнской линии, а именно умение молча встречать любую беду.
Сквозь ту трещину в кухонном окне снова пробился бледный лучик луны, рассекающую темноту спальни ровной стальной полосой. На этот раз свет упал прямо на край фаянсового блюдца, заставив брусничные капли вспыхнуть на белой глине рубиновыми, живыми огоньками, похожими на капли пролитой крови.
Анна задержала взгляд на этом луче, словно прощаясь, и на ее бледной, почти прозрачной щеке на мгновение отразился тихий отсвет небесного огня.
Илья аккуратно поставил пустую кружку на табурет, бережно вытер маме подбородок чистым полотенчиком, накрыл ее худые плечи старым шерстяным одеялом. Делал это, гоня мысли от себя о том, что это, возможно, их последнее с мамой совместное чаепитие в этом доме.
Холод за окном продолжал прибывать, и мальчик слышал, как трещит обледенелая кора старых яблонь в саду, уступая натиску карельского бурана. Он в который раз подбросил в печь остатки березовой растопки, ожидая, как этот короткий звон заслонки на мгновение вернет в комнату слабое ощущение прежнего, черничного уюта.
Анна тихонько пошевелила пальцами, словно пытаясь поймать уходящий с подоконника серебряный луч звезды, и Илья снова опустился на скамью у постели.
Они молчали, соединенные этим безмолвным пространством вот этой общей боли. Подросток каким-то образом чувствовал, как внутри его каменеющей души рождается готовность выдержать любое грядущее испытание.
Этот предвечерний час запечатал в его памяти каждый контур их опустевшей кухни. Остывающий фаянсовый чайник. Пустая посуда с побитыми краями. Пустой, но чисто вымытый стол. Незаметный фитиль плошки. Серая шерстяная шаль на сундуке. Остальное прошло мимо…
Он догадывался, но так не хотел этого… Что время в их доме больше не подчиняется привычному ходу настенных ходиков. Что оно как будто замедляется, застывая прозрачной ледяной смолой вокруг маминой постели. И что скоро может случиться нечто такое, что сделает его несчастным навсегда.
Илья бережно сжал худую ладонь Анны, словно стараясь отдать ей все свое молодое тепло, и его взгляд замер на треснувшем стекле рамы, где Полярная звезда зажигала свой прощальный огонь.
Угасание
Это случилось в тот глухой предрассветный час, когда метель снаружи вдруг утихла, и на карельский сад опустилась тяжелая, звенящая тишина зимнего кладбища.
В доме горела лишь одна сальная плошка, и ее колеблющийся, слабый свет выхватывал из темноты бледные очертания ситцевой ширмы с любимыми мамиными васильками.
Анна пошевелилась. Ее пальцы, до этого неподвижно лежавшие на одеяле, судорожно задвигались, нащупывая руку сына, продолжавшего находиться рядом на коленях.
Илья, который прикорнул на своем тулупе на полу, вздрогнул, мгновенно очнувшись от тяжелой полудремы. Поднявшись и сев на краешек постели, он снова бережно сжал мамину ледяную, потерявшую всякие силы, ладонь в своих ладонях.
Анна открыла глаза, и у ильи все внутри сжалось. Ее благодарный взгляд, уже подернутый дымкой уходящего сознания, на секунду обрел удивительную, предсмертную ясность и покой.
Она медленно, преодолевая сопротивление замерзающих суставов, сняла со своего безымянного пальца тонкое золотое обручальное кольцо и поцеловав его, вложила в ладошку сына, аккуратно закрыв его пальцы своими.
Илья замер. Он так хотел бы повернуть время вспять, чтобы тут рядом с ними отец оказался. Ведь в этом движении мамы не было ни страха, ни надрыва. А только великая, смиренная покорность той самой судьбе, о которой она так часто шепталась с мужем за стеной.
- Илюша, прошу тебя, оставь меня на время, - вдруг прошептала Анна. Она теряла силы, и ей так не хотелось, чтобы сын видел последние ее секунды на этом свете. Но Илья, упав на колени у кровати, оставался сидеть, все сильнее сжимая ладонь мамы, словно надеясь на то, что этим удержит ее…
Однако... случилось то, что и должно было случиться, о чем гнал мысли до этого момента. Анна сделала глубокий и, на удивление, чистый вдох. Ее грудь поднялась под серым ситцем ночной рубахи и медленно, беззвучно опустилась, выравнивая ход ее земного времени навсегда.
Илья догадался, что это значит. Замер, задерживая дыхание Но продолжал держать мамину остывающую руку, боясь даже смотреть в ее сторону. В какой-то миг ему показалось, что из дома ушел сам воздух, оставив лишь звенящую, вакуумную пустоту, в которой больше никто не пел песен.
Стальные ходики в коридоре сделали еще два коротких, жестяных щелчка и внезапно остановились сами по себе, словно их пружина лопнула от непосильной тяжести этого мгновения.
Бледный свет луны упал на мирное, разгладившееся лицо Анны, стирая с него все следы многолетней сухотки и усталости, превращая ее в белое мраморное изваяние.
Мальчик весь сжался. Но не закричал и не заплакал. Он лишь молча опустил голову на край одеяла, прижимая к груди мамино кольцо, пока холод ночной Карелии медленно затягивал опустевшую спальню.
… В этой звенящей предрассветной тишине дом Горов казался заброшенным таежным зимовьем, отрезанным от всего остального мира бескрайними снежными заносами.
Илья все еще стоял на коленях неподвижно, словно баюкая в ладонях тяжелое золото материнского кольца. Его юное сердце каменело, старательно и по-взрослому выстраивая нерушимую стену против подступающего страха.
Он смотрел на узор ситцевой занавески, где нарисованные васильки теперь грустно качались и казались холодными зимними цветами, навсегда потерявшими свой летний озерный аромат.
Этот час разделил его жизнь на счастливое карельское детство и суровое, полное одиночества будущее, где ему предстояло нести бремя чужого безумного ремесла.
… Когда первые серые контуры заснеженного сада проступили сквозь заиндевевшее стекло рамы, Илья медленно поднялся с колен, отпуская мамину руку.
Окружающая обстановка комнаты с остывающей русской печью и пустыми чашками на столе, казалось, зафиксировала этот роковой момент окончательного ухода Анны.
Он достал из кармана заношенного полушубка старую суровую нитку. Продел ее сквозь обручальное кольцо. Крепко завязал на шее, пряча тяжелый металл под рубаху, ближе к сердцу, и встал снова на колени.
Белая простыня
Илья очнулся, когда серый, бескровный рассвет начал медленно проявлять контуры предметов в комнате, делая их плоскими и чужими.
Аккуратно, стараясь не совершать резких движений, он развернул чистую холщовую простыню, которая пахла морозным ветром и сухим мылом, и бережно укрыл маму с головой.
Белая ткань легла на постель ровной, строгой плоскостью, скрадывая все очертания и превращая спальню в подобие уединенной монастырской кельи.
Двенадцатилетний парнишка, повзрослевший как-то сразу лет на 10, остался один в заиндевевшем доме. На углах оконных рам уже наросла пушистая бахрома инея, а воздух при каждом выдохе вырывался изо рта густыми, белыми облачками пара.
Илья подошел к печи, но не стал бросать дрова в топку. Тепло здесь больше некому и не для кого было беречь. Но когда он вернулся на кухню и присел на табурет у самого окна, то дал волю слезам, и почти сразу беззвучно, захлебываясь слезами, зарыдал, с ненавистью глядя на темный угол и трещину в стекле.
Зимнее солнце, едва поднявшееся над макушками карельских елей, ударило сквозь этот излом ровным, пронзительно-белым лучом, который рассек полумрак кухни подобно обнаженному клинку.
Свет на этот раз упал прямо на пол, пополз к двери спальни и замер на белизне простыни, укрывавшей Анну, словно это небесное провидение ставило свою последнюю, окончательную печать.
Илья смотрел на эту неподвижную полосу огня, которая словно преследовала их вех с того момента, как отец оставил служба, и чувствовал, как внутри него выстраивается ледяная, нерушимая стена, отделяющая его от отца, от его безумных чертежей и от этого дерева, забравшего у них с мамой все.
Он потрогал руками мамино золотое обручальное кольцо, спрятанное под ворот заношенной рубахи. Оно было на месте… Теперь надо было что-то делать дальше. Но он понятия не имел, что именно делать надо.
... Дом окончательно выстудился к полудню, став похожим на хрустальную, замершую шкатулку, где время застыло и отказалось идти дальше. Огромный дубовый корпус часов в углу мастерской казался теперь просто темной, мертвой деталью этого опустевшего интерьера, растерявшей всю свою мистическую силу перед лицом настоящего, подлинного горя.
Илья все еще сидел неподвижно, положив руки на колени, и его чуткие пальцы, когда-то выточившие первую шестеренку, теперь сжались в сухие, жесткие кулаки. За окном снова пошел редкий, ленивый снег, который давно замел следы ушедшего в буран Матвея. А мальчик продолжал сидеть в тишине, готовый встретить отца на этом холодном, безмолвном пороге.
… Одиночество Илии в этом заиндевевшем пятистенке было абсолютным, плотным, не имеющим границ среди бескрайней карельской тайги. Он долго не подходил к маме. Не подходил и к верстаку отца, где его латунные инструменты и чертежные тетради лежали заброшенными под слоями свежей дубовой пыли.
В его каменеющей душе крепла суровая поморская выдержка рода, помогающая молча переносить этот первый, страшный удар сибирского или северного рока. Он смотрел на белую простыню за ширмой, и внутри него навсегда запечатывался образ этого утреннего луча, выжигающего в его памяти контуры их разрушенного счастья.
Когда сумерки снова начали затягивать углы кухни густой и плотной синевой, Илья поправил воротник своего заношенного полушубка и еще крепче прижал к груди мамино колечко и деревянную птицу.
Окружающая обстановка дома со старым медным самоваром и фаянсовыми чашками на столе обволакивала его фигуру застывшим, траурным безмолвием.
Мальчик знал, что его детство окончено. И что впереди его ждет встреча, возможно, с уже сломавшимся отцом, который должен был вот-вот переступить этот холодный порог…
(Продолжение будет.)
Предыдущие главы: 1, 2 , 3, 4, 5, 6, 7