Часть I. Карелия. Рождение проклятия и шедевров. Одержимость
Тревожные ночи
Забытая шаль
В большой комнате, где теперь пахло только сухой древесной стружкой и воском, на краю старого сундука лежала забытая серая шерстяная шаль. Анна вязала ее три года назад, когда пальцы еще были такими быстрыми и послушными, а из кухни каждый день доносился ласковый ритмичный стук ее деревянной скалки.
Теперь этот скромный аксессуар лежал сиротливо покинутым комом, и сквозь прорехи крупной вязки просвечивал темный карельский дуб сундучной крышки. Илья подошел ближе, бережно взял шерсть в руки.
Она была ледяной, растерявшей все мамино тепло. Но если прижаться к ней лицом, можно было еще уловить едва заметный, родной запах брусничного листа и печной золы.
Мальчик присел на корточки, прижимая мягкую ткань к щеке, и в его двенадцатилетнем сердце поднялась такая острая, взрослая тоска, от которой перехватило дыхание.
Он вспомнил, как мама накидывала этот платок на плечи, когда они выходили в черничный полдень, как ее светлые волосы путались в этих серых шерстяных нитях, подсвеченные летним солнцем.
Теперь эта вещь казалась ему деталью от какого-то другого, навсегда сломанного механизма их семейного счастья. Счастья, которое отец безумно разобрал на части ради каких-то своих гигантских часов, в которых он видел панацею от всего того, что в их доме могло быть не так.
За стеной привычно и безжалостно зашуршала наждачная бумага. Матвей выводил идеальный радиус на верхнем карнизе станины, не замечая, что в доме больше никто не поет.
Сквозь кухонное окно в комнату снова прокрался тот самый, бледный, преломленный луч вечерней звезды, ложась на серую шерсть шали зловещим, синеватым пятном.
Илья вздрогнул. И снова та сказка про добрый солнечный луч, рассказанная мамой, показалась ему горьким обманом, придуманным лишь для того, чтобы уберечь его от какой-то неприятной правды.
Сейчас свет из окна для него уже не был добрым стражем. Он действовал как безжалостный резец, который с каждым днем словно отсекал от его матери по кусочку жизни, уводя ее вслед за безумной отцовской мечтой.
Мальчик решительно сжал шаль в кулаке, поднялся и спрятал ее на самую нижнюю полку своего личного шкафчика, под старые тетради и соловья, вырезанного когда-то отцом из липы.
Он не хотел, чтобы этот холодный свет касался маминых вещей. Не хотел, чтобы отец использовал их как материал для своего безумного шедевра.
В этот вечер Илья впервые не пошел помогать Матвею собирать стружку у верстака. Он сел в углу своей комнаты, обхватив колени руками, и долго слушал, как за стеной бьется чужое, деревянное сердце.
... Его собственное детство, такое светлое и безмятежное, казалось той самой забытой шалью. Брошенной на холодном сундуке, растерявшей все свое тепло под ударами отцовской киянки, которая в свое время приносила только радость.
Вдруг за окном качнулась ветка старой яблони, и лунный свет, пробившись сквозь стекло, упал прямо на полку, где лежал тот самый соловушка. Птица, выточенная отцом еще в те времена, когда он смеялся, словно ожила в этом серебряном сиянии, напоминая Илье о прежнем тепле.
Мальчик легонько и с нежностью коснулся гладкой игрушки, и внутри него затеплилась робкая надежда. Если отец когда-то умел вкладывать душу в такие, как живые, вещицы, значит, и в его огромных часах все еще теплится капля прежней любви, способная согреть их дом...
Отблеск былого
Вечер угасал медленно, окрашивая заснеженные карельские скалы в глубокие черничные тона, но внутри дома сумерки в этот период всегда сгущались гораздо быстрее.
Илья уселся на свой топчан, и стал перебирать старые школьные тетради, в которых мама когда-то выводила аккуратные буквы его первыми уроками. На полях одной из страниц остался набросок .
Это было неровное, детское солнце с длинными лучами, которое они рисовали вместе в один из дождливых осенних дней.
Этот простой карандашный рисунок сейчас показался мальчику самым ценным сокровищем, осколком того времени, когда дом был наполнен звуками живой жизни, а не бездушным гулом мастерской.
Матвей в соседней комнате, словно услышав мысли сына, наконец, отложил инструменты, и в наступившей тишине стало слышно, как уютно потрескивают дрова в печи.
Илья поднялся, подошел к двери и сквозь щелку заглянул в мастерскую, где на огромном дубовом каркасе будущих часов дрожали отсветы пламени.
Матвей сидел неподвижно, опустив свои тяжелые, натруженные руки на колени. И в его профиле уже не было прежней яростной фанатичности. Только глубокая усталость.
На мгновение Илье показалось, что отец тоже думает о маме, о том времени, когда его мастерство приносило в дом радость, а не тревогу.
Он тихо проскользнул на кухню, где у плиты стояла глиняная кружка с остывшим брусничным отваром, приготовленным для Анны. Взял ее в руки, чувствуя остатки тепла через обожженную глину. И это простое действие вернуло ему чувство реальности.
На стене над столом висел старый календарь, где маминой рукой были отмечены дни сбора ягод и праздники - простые вехи их нехитрого семейного счастья.
Илья понял, что, как бы сильно отец ни был погружен в свою работу, эти следы маминой заботы невозможно стереть или заменить деревянными шестеренками.
Он вернулся в свою комнату, неся в себе это зыбкое, но такое важное ощущение тепла, которое пробивалось сквозь общую тяжесть их быта. Окно больше не пугало его своей пустотой.
За ним расстилалось бескрайнее звездное небо, где каждая звезда казалась маленьким фонариком, зажженным для них двоих с мамой. Детские страхи отступали перед лицом этой огромной, спокойной ночи, которая словно баюкала весь их затихший дом, даруя временную передышку.
Илья лег на топчан и укрылся старым одеялом, чувствуя, что пугающие тени на потолке окончательно рассеялись, уступив место мягкому лунному свету. Он знал, что завтра будет новый день, и отец снова вернется к своему верстаку. Но прямо сейчас, в эти ночные часы, их дом принадлежал покою.
С этой мыслью мальчик закрыл глаза, унося в свой сон тепло брусничного чая и тихий, защищающий свет далеких северных звезд...
Вердикт деревенского лекаря
Дни шли. Состояние Анны ухудшалось, хотя она не подавала виду. Деревенский знахарь, старый дед Савелий, пришел, когда метель уже вовсю хлестала обледенелыми ветками берез по стенам дома, заставляя бревна глухо и жалобно поскрипывать.
Похожий в своей огромной овчинной шубе на старого лесного медведя, забредшего на огонек, он долго, задумчиво глядя куда-то в стену, сидел у постели Анны в маленькой спаленке.
В комнате горела лишь плошка с топленым салом, и в ее тусклом, колеблющемся свете лицо мамы казалось совсем прозрачным, почти сливающимся с белизной наволочки.
Савелий прикладывал свои сухие, пахнущие махоркой и сухими грибами пальцы к ее бледной шее, качал головой и что-то тихо, неразборчиво бормотал себе в седую бороду.
Илья стоял в дверях, замерев и боясь сделать даже вдох, чтобы не спугнуть то последнее, хрупкое тепло, которое еще держалось вокруг маминой постели. Весь дом в эту ночь словно превратился в чуткое, затаившее дыхание, существо...
Даже половицы не скрипели. Печь гудела ровно и глухо. А из мастерской Матвея, на удивление, не доносилось ни единого звука. Отец в этот раз сидел в темноте, словно боясь нарушить присутствие лекаря.
Илье показалось, что на болезнь мамы реагировала даже окружающая обстановка. Причем реагировала странным, гнетущим замиранием. Илья глаза потер, ведь ему почудилось, что углы комнат будто бы подались вперед, сжимая пространство, а старенькие обои впитывали в себя весь горький запах дегтярных капель.
Савелий поднялся, тяжело отдуваясь, и вышел в сени, поманив за собой Матвея и Илью. Его старые валенки оставляли на немытом полу грязные, быстро тающие снеговые следы.
- Не жилец она у тебя, Матвей, - прямо и безжалостно, по-деревенски сказал старик, застегивая портупею на шубе. - Сухотка в ней всю кровь выпила, легкие сгорели. До весны не дотянет, как пить дать - не дотянет.
- Слышь, милок, ты бы бросал свой стук за стеной-то. Лучше бы с бабой своей посидел, пока ейные глаза живые. Ей же человек нужен, а не твои латунные колеса, - продолжил он сердито, не услышав от Матвея ответа.
А тот, упрямо наклонив голову, ничего и не собирался отвечать. Его лицо в темноте сеней показалось Илье каменной маской. И только пальцы на фуражке сжались так, что затрещала старая кожа козырька.
Когда знахарь ушел, растворившись в белом буране за порогом, в доме воцарилась та самая вакуумная, зловещая тишина, которой Илья сейчас боялся больше всего на свете.
Сквозь заледеневшую трещинку в кухонном окне метель намела на подоконник крошечный, острый сугробик. Бледный свет луны, преломляясь сквозь нее, рисовал на полу спальни длинные, тонкие кресты.
Илья смотрел на отца. Он почему-то думал о том, что тот прямо сейчас упадет на колени перед маминой дверью или заплачет. Но Матвей лишь молча повернулся и снова ушел в свою мастерскую.
Через минуту из-за стены донесся первый, осторожный и тихий удар напильника по металлу. Отец упрямо продолжал отсчитывать секунды своей собственной безумной надежды.
Ожидание
Еще одна тихая, ясная ночь опустилась на Онежское озеро, и легкий морозный воздух мягко, точно прозрачное покрывало, укутал дом до самой крыши...
В этом чистом сиянии неотчетливо проступали, растворяясь в тумане, и старый яблоневый сад, и величественные силуэты карельских скал, словно оберегая это маленькое жилище семейства перед лицом наступающей по всем фронтам зимы.
Илья лежал на своем топчане, уставившись в потолок, где слабый фитиль лампы рисовал длинные колеблющиеся тени. Мальчик в очередной раз почувствовал, как привычный мир его детства окончательно утрчивает свои четкие контуры.
В доме пахло остывающей печью, горькой хвоей и тем сухим, давящим ароматом дубовой стружки, который теперь казался запахом самого времени. За стеной, на удивление, было тихо. Матвей больше не стучал киянкой и не шуршал наждачной бумагой.
Но эта тишина в мастерской никому не приносила покоя. Отец сидел у верстака. Илья мысленно видел его широкую, сгорбленную спину и длинные пальцы, застывшие над чертежами анкерного механизма.
Сын не знал, что в эту ночь Матвей принял окончательное решение, отдавая себе отчет в том, что в их глуши ему не найти нужного калиброванного железа для ходового колеса, без которого огромные часы останутся лишь красивой дубовой мебелью.
В его сознании, напрочь запертом внутри им же созданной деревянной вселенной, родилась слепая, яростная надежда. Надо срочно ехать в город, вплоть до Санкт-Петербурга, чтобы достать там заветную деталь и вернуться до того, как ударят настоящие крещенские морозы.
Почему он в который раз думал о решении вернуться именно до любимого в их семье праздника? Почему так спешил? А потому что хотел, да и истово верил в то, что ко Крещению Господню первый удар маятника исцелит любимую жену.
... Анна спала прерывисто, со свистом ловя ртом разреженный ночной воздух, и ее слабое дыхание казалось Илье единственной живой нитью, удерживающей дом над бездной.
Сквозь окно снова лился мягкий свет, красиво оседая серебристыми искрами на подоконнике и на том, забытом на сундуке, мамином сером платке, который Илья старательно спрятал.
Но через мгновение свет далекой луны, преломленный ледяной трещинкой в стекле, больше не играл золотыми искрами. Он уверенно улегся на пол ровной, светлой полосой, похожей на заснеженную дорогу, уходящую в темноту и ведущую к исцелению.
Илья прикрыл глаза, стараясь удерживать и удерживать в памяти черничный полдень и мамины пироги. Ночной свет словно оживлял эти картины, наполняя их верой в хорошее будущее, где будет и он, Илья, и его папа с мамой.
Мальчик не сразу уснул, и ворочался. Но в какой-то момент, тихонько повернувшись на бок, он вслушался в странные звуки за стеной. Такое впечатление, что отец собирал в дорожный мешок свои скромные пожитки.
Это настораживало, но радовало то, что в этих звуках не было прежней пугающей спешки, только глубокая решимость человека, готового преодолеть любые расстояния ради тех, кого он любит.
Илья понял, что отец куда-то едет. Ему так хотелось, чтобы будущая дорога отца стала бегством от реальности, а единственной попыткой вернуть в их дом прежний лад и покой.
Лунный луч на полу снова показался ему не безжалостным резцом, а добрым указателем пути, который обязательно приведет отца обратно, к родному порогу. Поэтому Илья настроил себя на то, чтобы сбылась его мечта о том, что их маленькая семья обязательно справится со всеми грядущими бедами и холодами.
... За окном тихо шелестели ветви яблони, и это плавное, живое тиканье природы убаюкивало мальчика лучше любых самых точных и совершенных часов...
(Продолжение будет.)
Предыдущие главы: 1, 2 , 3, 4, 5