Часть I. Карелия. Рождение проклятия и шедевров
Глава 3. Одержимость
Разрыв
... Линейка скользила по ватману с сухим, бездушным шуршанием, оставляя за собой ровные, как тюремная решетка, тушевые линии. Матвей в то утро был сам не свой.
Он машинально смотрел на чертеж казенного элеватора, но видел лишь то, как полуденное карельское солнце цепляется за грани тяжелого чернильного прибора...
Время в чертежном бюро Петрозаводска текло не часами. Оно изливалось наслоениями пыли. А она, казалось, плотными слоями ложилась на подоконники, на серые плечи унылых коллег, на глупые, аккуратные цифры смет.
В этот миг, когда за окном закричала какая-то глупая городская птица, а на столе появился луч лившегося из окна света, мужчина вдруг с отчетливостью лезвия понял очень важное для себя.
Неужели он не замечал раньше, что буквально каждый штрих здесь все это время убивал в нем что-то огромное, предназначенное отнюдь не для отчетов, а для самой Вечности.
Его пальцы, испачканные графитом, сжались от этой мысли так сильно, что подушечки побледнели, словно пытаясь удержать ускользающую ось мира. А в этот момент вовсю, как, впрочем, и всегда, вокруг монотонно бубнили голоса, сливаясь в единый ржавый гул казенного ведомства.
Коллега справа, стареющий и полнеющий не по дням, а по часам, Синицын, опять жаловался на дороговизну дров и кашель жены, и этот кашель казался Матвею частью общего, ржавого механизма, который перемалывал человеческие жизни в канцелярскую труху.
- Да-да, Синицын, конечно, согласен, ничего с этим не сделать, - отозвался он, но внутри его черепной коробки уже рождался совсем другой звук. Он был, как глубокий, чистый, вибрирующий удар, раскалывающий эту душную комнату на мелкие осколки.
Пространство душной комнаты внезапно сжалось до предела. Стены, оклеенные выцветшими обоями, начали давить на грудь, выталкивая прочь. И когда Синицын медленно закрыл тушницу, этот стук пластмассовой крышки прозвучал для Матвея как выстрел, знаменующий окончание его прежней, понятной и серой жизни.
Он встал, и медленно, но уверенно выпрямился во весь свой высокий рост, расправив широкие, но непривычно сгорбленные плечи. Коллеги по чертежному столу удивленно посмотрели на это странное его поведение сквозь стекла очков, замечая странный лихорадочный блеск в его серых глазах, блеск человека, который внезапно услышал внутренний зов.
Интеллигентное лицо Матвея, обычно спокойное и сосредоточенное, в буквальном смысле слова застыло. На его благородном высоком лбу проступила довольно глубокая складка.
Никому не было известно, о чем он думал, молча собирая свои личные рапидографы и старые чертежные тетради в потертый кожаный планшет через плечо, не заботясь о том, что рабочий день еще не окончен и его реально могут лишить казенного оклада.
Директор бюро тоже обратил внимание на странное поведение подчиненного, на это его такое внезапное движение, и нахмурился из своего угла. Но Матвей уже быстро писал заявление, и уже не принадлежал этому казенному ведомству.
Его длинные тонкие пальцы, секунду назад державшие чертежную линейку, теперь сжимали ремень сумки-планшета с силой утопающего, уцепляющегося за спасательный трос.
К своему ужасу, он все же отдавал себе отчет, что оставляет позади стабильность, казенный паек и квартиру. А с этим и покой в семье. Но этот холодный петрозаводский туман за окном сильно манил его к иной, высшей геометрии.
Матвей решительно, нисколько не сомневаясь, сделал шаг к выходу. И этот его уход прозвучал в душной тишине комнаты как окончательный разрыв со всем его еще утром понятным прошлым.
Запах неживого дерева
Он вернулся домой, когда сумерки привычно заливали прихожую своей чернильной синевой. Но не разулся. Не повесил пальто.
Он бережно, словно похищенного младенца, внес в комнату нечто огромное, обмотанное мокрющей - до такой степени, что вокруг тут же образовались лужицы, мешковиной.
Илья, сидевший за столом, замер.
От отца в этот момент пахло не привычным табаком и конторским клеем, которыЙ, казалось, пропитал всю его одежду и пышную шевелюру. От него издалека, еще с порога, несло противной сыростью, подвалом и густым, удушливым ароматом бездушной дубовой плоти.
Мешковина вдруг свалилась, обнажив темный, почерневший от векового лежания в болотной воде мореного дуба. Он был страшненький, корявый, со следами глубоких трещин, похожих на шрамы старого великана.
Но, и это еще больше отталкивало, от этого куска дерева веяло таким хладом, будто он впитал в себя весь холод карельских озер и теперь обильно источал его в теплую, натопленную материнскими заботами комнату.
- Смотри, Илюша, - тихо, почти беззвучно произнес Матвей, и его глаза, обычно тусклые после работы, прям полыхнули странным, лихорадочным блеском. - Это не просто дерево. В нем заперто время. Сто лет оно спало на дне, а теперь мы заставим его говорить.
Илья подошел ближе, ведомый не столько любопытством, сколько робким страхом, который колючим комком подкатил к горлу. Он протянул руку и осторожно коснулся темных волокон.
Доска была ледяной, почти ожоговой, и мальчику на мгновение показалось, что дерево легонько толкнуло его в ладонь, словно требуя какую-то невидимую дань.
Отец опустился на колени рядом, его длинные пальцы так ласково касались грубой древесины, с какой он никогда не касался даже своего сына, даже когда тот был маленьким.
Из кухни донесся тихий звон фарфора. Мама расставляла чашки к ужину, но этот звук теперь казался бесконечно далеким, отрезанным от них этой огромной дубовой тенью, навсегда занявшей центр их дома.
Матвей продолжал сидеть перед деревом, не замечая, что его дорожная одежда промокла от карельской измороси, а с потемневших русых вихров на пол падают холодные капли.
Его широкие ладони, испачканные графитом, медленно, с какой-то степенью фанатичности, скользили по неровной текстуре дуба, словно выискивая скрытые радиусы и будущие пазы для анкерного механизма.
Илья все ж смотрел на отца с обожанием, но смешанным с тихой тревогой, замечая, как в его лице исчезает былая мягкость чертежника, уступая место фанатичной суровости ремесленника, освоившего непростую работу столяра.
Дом погружался в темноту, и эта огромная деревянная станина в углу казалась мальчику неживым исполином, который пришел забрать из их семьи последние остатки тепла.
Безмолвный ужин
Суп в тарелках остывал, подергиваясь тонкой, маслянистой пленкой, в которой дрожало отражение тусклой керосиновой лампы. Анна, словно чувствуя что-то нехорошее, неподвижно сидела на краю стула, зажав теплую ладонь между коленями.
Ничего не понимая в происходящем, она словно пыталась сохранить в себе остатки того будничного тепла, которое вдруг так стремительно начало утекать из их уютной кухоньки и из любимого мужа.
Стук ее ложки о край фаянсовой миски казался слишком громким, почти неприличным в этой новой, густой тишине, воцарившейся с появлением дубовой доски в большой комнате.
Она посмотрела на мужа, но Матвей... Он был не здесь. Его взгляд блуждал по трещинам на кухонной скатерти, словно выискивая в их хаотичном переплетении скрытые радиусы, невидимые оси и контуры будущего маятника.
Каждое движение его руки, тянущейся за хлебом или к тарелке, было механическим, лишенным прежней мягкости, будто его суставы уже подчинялись иному, нечеловеческому ритму.
Илья в этот момент старался сосредоточенно ковырять вилкой разваренную картофелину и не смотреть на отца. Но не заметить тяжелое, лихорадочное дыхание Матвея было нереально. Оно давило на мальчика физически.
Воздух в кухне сделался плотным, как перед грозой, когда ласточки режут крыльями потемневшее небо над Онегой, и даже привычный запах печного дыма уступил место тому самому болотному, железному аромату старого дуба.
Мальчик почувствовал, как между родителями, еще вчера ласковыми и незабвенно любящими друг друга, неожиданно и как-то сразу, протянулась невидимая струна, натянутая до предела, готовая лопнуть от малейшего неосторожного слова и даже вздоха.
Он вспомнил, как еще совсем недавно отец приносил ему деревянных лошадок, пичужек, пахнущих живой сосновой стружкой. Но это новое дерево в комнате не обещало игрушек. Оно сурово и молчаливо требовало чего-то. Тишины, что ли, благоговения и чего-то еще, чего Илья пока не мог назвать.
Анна в этот момент кашлянула сухо, коротко, спрятав лицо в выцветший ситцевый платок, и этот звук заставил Матвея вздрогнуть, словно его грубо вырвали из глубокого сна. Но он посмотрел не на жену, а мимо нее, на старое, потрескавшееся кухонное окно, выходившее на заброшенный яблоневый сад.
В этот миг тяжелые карельские тучи, весь день давившие на крышу, на секунду разошлись, и сквозь мутное, немытое стекло пробился странный, аномально яркий луч предзакатного солнца.
Этот свет не был теплым. Он упал на пол точно так, как и тогда, когда Матвей впервые увидел его в бюро. Белой, фосфорической полосой свет скользнул по плечу Анны, словно не заметив ее, и уперся прямо в дверной проем большой комнаты, где лежала дубовая заготовка.
Матвей замер, его рот приоткрылся, а в расширившихся зрачках отразился этот холодный, чистый космический огонь, который показался Илье и Анне каким-то непонятным знамением, от которого исходила опасность.
Отец медленно поднялся, прижимая ладонь к груди, как будто этот луч прожег его рубаху насквозь. В его глазах больше не было чертежной сухости. Там появилось фанатичное, религиозное исступление человека, который словно услышал прямой приказ Создателя.
- Аннушка, все, что я могу сказать тебе... Он здесь... Время зовет, - прошептал Матвей одними губами, и Илья увидел, как в этот момент по стеклу окна расширилась немного та тонкая зигзагообразная трещина, словно рама не выдержала тяжести этого небесного визита.
Свет погас так же внезапно, как и появился, оставив кухню во тьме. Но это треснувшее окно, казалось, теперь навсегда разделило их жизнь на «до» и «после», превратившись в границу между земным миром и той бездной, куда собрался уходить глава семейства.
... За окном карельская ночь мазала стекла сырой темнотой, и ветви старой березы скреблись по обшивке дома, будто просясь внутрь, к теплу. Но тепла внутри оставалось все меньше.
Его незаметно, но уверенно вытеснял холодный, мерный шаг мыслей Матвея, который уже мысленно рассчитывал вес гирь и длину анкерного колеса будущего шедевра.
За весь ужин никто больше не произнес ни слова. Даже чай пили вприкуску, стараясь не звенеть колотым сахаром в блюдцах, словно в доме лежал покойник.
Илья понимал, что прежний отец, который умел любить, понимать, смеяться и катать его на загривке по высокой траве, остался там, за порогом, в сыром вечернем тумане.
За столом сидел чужак, чей взгляд теперь был словно навечно прикован к треснувшему стеклу.
Окончательное прощание с казной
Матвей пока что ничего не сказал жене. Он просто пошел на следующий день в бюро. Старый директор чертежного бюро, кавалер ордена Станислава, Яков Семенович, долго не поднимал глаз от лежащего перед ним заявления, написанного размашистым, но непривычно твердым почерком Матвея, явившегося по вызову уже бывшего начальства.
В кабинете пахло сургучом, дорогим табаком и старой кожей министерских переплетов, то есть запахами стабильности, которая выстраивалась десятилетиями и казалась незыблемой, как гранитные набережные Невы.
Настольные часы в тяжелом бронзовом корпусе со львами отсчитывали секунды с сытым, размеренным достоинством, подчеркивая ничтожность человеческих порывов перед лицом государственной машины.
Наконец, хозяин кабинета снял золотые очки, аккуратно положил их на зеленое сукно стола и посмотрел на своего лучшего чертежника с выражением глубокого, отельного сожаления.
- Ты не с ума-ль сошел, Матвей Петрович, - негромко, но веско произнес Яков Семенович, и его седые усы зашевелились. - Бросить службу! В такое время... Ради чего? Ради деревянных поделок?
- У тебя же мальчик растет, - продолжал начальник в ответ на молчание Матвея. – Да и супруга, как мне докладывали, не на шутку занемогла. А ты!? Отказываешься от казенной квартиры, от твердого оклада. Подумай прямо сейчас, ведь назад дороги не будет.
Матвей стоял у притолоки, стараясь распрямить помятый уголок сюртука и прижав к груди старую фуражку с облупившимся кокардным знаком. Его лицо казалось высеченным из того самого карельского известняка, который они закладывали в фундаменты.
Судя по всему, теперь ему были откровенно безразличны эти стены, этот полированный стол и даже судьба казенного пайка, потому что внутри него уже вовсю ворочались огромные, тяжелые колеса его собственного, личного времени.
Он смотрел на директора, но видел сквозь него, куда-то туда, где в темноте его мастерской ждал дубовый холст, требующий первого удара резца.
- Я не могу больше чертить элеваторы, Яков Семенович, - тихо ответил он, и его голос был лишен всяких эмоций. - Металл и бетон мертвы. А мне нужно поймать то, что движет нами всеми, пока не поздно.
Директор даже без намека на понимание громко по-стариковски вздохнул, качнул вредно головой, но размашисто черкнул по диагонали листа синим карандашом: «В приказ. Уволить по собственному прошению».
Как бы ни был спокоен Матвей, но этот росчерк прозвучал для него как треск ломающегося льда на реке весной, страшно, но неизбежно, открывая путь бурному, опасному течению. Однако назад пути не было...
Яков Семенович поднялся, протянул руку для прощания. Правда, в его этом последнем жесте уже читалась та холодная дистанция, которой живые люди отделяют себя от тех, кто добровольно ступает в бездну.
- Бог тебе судья, Матвей, - буркнул он, пряча ладонь в карман пиджака. - Но помни мой совет - дерево не накормит, когда зима прижмет к углам.
Выйдя на крыльцо бюро, Матвей подставил лицо под мелкий, колючий карельский дождь, который смывал с его кожи многолетнюю конторскую пыль. Он чувствовал себя удивительно легким, почти невесомым, будто с его плеч сняли тяжелую железную плиту государственного долга.
Прохожие чиновники в серых плащах казались теперь заводными куклами, которые двигались по раз и навсегда заведенным траекториям, не понимая, что пружины их жизней уже на исходе.
Он живо сбежал по деревянным ступеням вниз, к озеру, зная, что дома его ждет единственная реальность, ради которой стоило дышать, ледяной, черный массив столетнего дуба...
(Продолжение будет.)