Часть I. Карелия. Рождение проклятия и шедевров
Глава 4. Одержимость Матвея
Тень на карельском полу
Этим утром Илья проснулся от странного, ритмичного звука, который не был похож ни на шорох мышей под полом, ни на скрип половиц от шагов матери. Это было глухое, утробное «вжж-вжж», словно кто-то глубоко вгрызался в самую душу дома.
Мальчик скатился со своего топчана и, ступая босыми ногами по холодным, отзывающимся скрипом в ответ на эти легкие шаги, доскам, прокрался к двери большой комнаты.
Там, в полумраке, горела лишь одна свеча, воткнутая прямо в блюдце. Но комната была залита тем самым бледным, сиянием, которое струилось сквозь то самое кухонное окно. Этот свет, казалось, просочился сквозь стены, словно преследуя отца.
Матвей сидел на полу на коленях перед огромным дубовым массивом, и его длинная тень на стене казалась силуэтом гигантской птицы, занесшей крыло над их судьбой.
В руках у отца был старый, дедовский резец с костяной рукояткой, и с каждым движением из-под стали с тихим змеиным шипением вылетали крупные, черные завитки стружки.
Илья завороженно смотрел, как на грубой поверхности столетнего дерева под ударами мастера проступают первые очертания. Это были не узоры и не цветы, а строгие, геометрически выверенные складки, напоминавшие не то крылья ангела, не то тяжелые складки савана.
Каждое движение Матвея было яростным и одновременно благоговейным, словно он не создавал форму, а освобождал из деревянного плена кого-то живого, кто уже давно задыхался там, на глубине болотных вод.
Лицо отца было мокрым от пота, волосы слиплись, а взгляд был намертво прикован к точке, где резец касался дуба. Мальчик сделал шаг вперед, и под его пяткой хрустнула свежая деревянная щепка.
Матвей не обернулся, но его рука с резцом замерла в воздухе. Илья увидел, как крупная капля пота сорвалась с отцовского лба и упала прямо на обнаженное сердце дерева, мгновенно впитавшись в его темные волокна.
- Илья, пожалуйста, не подходи близко, - произнес отец, и его голос, хриплый от долгого молчания, прозвучал как шелест сухой травы на ветру.
- Дерево сейчас забирает все. Понимаешь, оно как будто голодное. Ему нужна вся наша тишина, чтобы шестеренки пошли правильно. Смотри в окно, сынок, видишь, как они наблюдают за нами?
Илья повернул голову и посмотрел на кухонную дверь. Он ничего не увидел. Ведь там ничего не было. Но сквозь трещину в стекле свет преломлялся странно, и он казался живым, пульсирующим глазом, который как будто внимательно наблюдал за каждым движением резца.
Мальчику стало страшно. Он чуть не закричал, чтобы позвать маму. Но его горло словно забило сухой дубовой пылью, которая тонким слоем покрывала все вокруг - стол, стулья, старый комод.
Отец снова опустил резец, и комната вновь наполнилась этим когда-то радующим, а теперь уничтожающим их прежний покой слух мерным скрежетом.
Илья отступил назад, в темноту коридора, чувствуя, как этот бледный свет из окна оставляет на его собственных босых ногах холодные, несмываемые следы.
Разговоры за стеной
Позже, когда свеча в большой комнате, наконец, погасла и дом погрузился в глухую, предрассветную сырость, Илья лежал под тяжелым лоскутным одеялом, сжавшись в комок.
Из-за тонкой деревянной перегородки, отделявшей его угол от родительской кровати, доносились голоса - тихие, прерывистые, похожие на шуршание сухих листьев, которые ветер гоняет по карельским скалам.
Мама плакала. Плакала безвзрывно, смиренно, пряча лицо в подушку, чтобы не разбудить сына, но ее всхлипы все равно пробивали хлипкую дранку стен.
- Матвей, ради Христа, опомнись, - шептала она, и в ее голосе звука та самая прозрачная, смертельная усталость, от которой у Ильи холодело внутри.
- Знаешь ли ты, что у нас муки-то осталось всего на две недели, корова доится плохо, Илье нужны новые ботинки. А ты? Службу бросил... На что жить будем зимою? Посмотри на окно, оно давно треснуло, трещина все шире, в дом холод идет, а ты не видишь ничего...
Отец не отвечал долго, и Илья слышал, как он тяжело ворочается на матрасе, набитом сухой осокой, и этот хруст казался мальчику звуком ломающихся костей их семьи.
Когда Матвей наконец заговорил, его голос был лишен всякого земного тепла. Голос шел откуда-то из грудной клетки, словно отражаясь от внутренних дубовых стенок.
- Аня, ты не понимаешь... Окно треснуло, потому что свет не мог пройти иначе. Мне был знак. Сверху. Оттуда… Я видел его там, за стеклом, и в бюро, - сказал он и замолчал, не встретив даже малейшей реакции в сторону понимания.
- Я буду продавать игрушки, не переживай. И параллельно буду делать эти часы. Если я не сделаю это, наше время остановится навсегда, мы сгнием, как Синицын, как все они там, в конторе. И вообще... Я должен вложить в этот дуб все, что у нас есть, чтобы Илья рос в чистом времени, понимаешь? В чистом! И чтобы ты...
- Твое чистое время убьет нас, Матвеюшка, - тихо, почти невесомо отозвалась Анна, перебив мужа, который оборвал свою какую-то важную мысль, касающуюся именно жены, на половине.
После этих слов за стеной воцарилась глубокая, вакуумная тишина. Такая, что Илья отчетливо услышал, как на кухне, звонко упала на подоконник тяжелая капля ночной росы.
Мальчик зажмурился, прижимая ладони к ушам. Но образ этого треснувшего окна, сквозь которое в их дом без спросу струился холодный, божественный и одновременно разрушительный свет, стоял перед его глазами как живой.
Он понимал, что мама права. Этот свет был какой-то не такой. Потому что не грел. Он словно выжигал их изнутри, освобождая место для этого дубового монстра, который уже отчетливо стал пускать корни в их карельском полу.
Под утро Илья заснул, но ему снилось, что их дом превратился в огромные часы, где вместо маятника качается бледное лицо матери, а отец стоит у треснувшего окна и крутит тяжелую железную ручку, заставляя солнце всходить и заходить каждую секунду.
Свет из окна резал мальчику глаза даже во сне, становясь все ярче, пока не превратился в сплошную, слепящую белую стену. Когда он открыл глаза, на дворе уже стоял серый туманный день.
На стекле кухонного окна трещина стала чуть толще, разделяя карельский пейзаж за ней на две неровные, сломанные половины.
Первое тиканье
Предрассветный туман неизбежно, как и всегда по утрам, выползал из Онежского озера, бесшумно, точно серый войлок, укрывая прибрежные камни, яблоневый сад и приземистый силуэт дома.
Мир за окном замер в той звенящей, сиротливой пустоте, которая бывает в Карелии лишь в часы перед первыми заморозками, когда природа, кажется, перестает дышать, боясь спугнуть тонкую корочку ледяного стекла на лужах.
Матвей лежал на спине, уставившись в потемневший потолок, где серый свет уже рисовал контуры старых водяных разводов, похожих на географическую карту неизведанных земель.
Его тело, измученное ночной работой, было неподвижно, но разум, освобожденный от оков дневной конторской службы, продолжал бодрствовать, совершая лихорадочные, безупречные круговые движения.
Внутри его черепной коробки, где-то между висками, явственно и отчетливо зазвучало первое, еще гипотетическое, но уже вполне неизбежное тиканье, сухой, металлический шаг невидимого анкерного колеса, цепляющегося за палеты маятника.
Каждый этот внутренний удар радостно отзывался в его мыслях картиной безупречного сочленения деталей. Вот зубчатый барабан передает усилие на промежуточное колесо. А тут секундная стрелка совершает свой крошечный, смертный прыжок. Тяжелая дубовая станина гасит лишнюю, ненужную земную вибрацию.
Матвей так радовался тому, что эта мысленная модель была чище и совершеннее всего, что он когда-либо чертил на ватмане. Ведь в ней не было места усадке бетона или капризам погоды. Это было время в его первозданном, божественном виде.
Блаженно улыбнувшись в темноту сухими, потрескавшимися губами, он почувствовал себя сосудом, в который свыше вливали сложнейшую математическую формулу спасения, и тяжесть этой формулы приятно давила на его лоб.
Ему казалось, что если он сейчас закроет глаза, то этот внутренний метроном продолжит качать его сердце вручную, не позволяя ему остановиться среди этого холодного, туманного утра.
Справа от него тихо и прерывисто дышала Анна, и ее дыхание то совпадало с ритмом его внутренних часов, то болезненно выламывалось из него, сбиваясь на свистящий, сухой полувсхлип.
Матвей на мгновение повернул голову, всматриваясь в бледный профиль жены, едва различимый в наступающих сумерках. В его сердце ненадолго шевельнулась странная, отстраненная жалость, какую механик обычно чувствует к изношенной, честно отслужившей детали, которую скоро придется заменить.
Анна была частью того старого, уходящего мира, где время измерялось ведрами колодезной воды, ценой ржаной муки и страхом перед грядущими холодами, тогда как он уже стоял на пороге вечности, где не было ни зимы, ни голода.
Матвей протянул было руку, желая поправить одеяло на худом плече Анны. Но его пальцы, сохранившие жесткую память о костяной рукояти резца, так и замерли в воздухе, не коснувшись ситца, словно боясь передать жене этот новый, ледяной механический пульс.
В углу кухни, пробиваясь сквозь серую пелену тумана, снова заиграл тот самый луч. Теперь он был бледным, стальным, утренним, но его траектория осталась прежней. Сквозь ту трещинку в стекле он падал ровной стрелой на порог мастерской.
А эта пресловутая трещина за ночь словно зафиксировала в себе это небесное присутствие, и теперь, когда Матвей смотрел на сад через стекло, яблоневые ветви казались ему сломанными рычагами какого-то огромного, заброшенного механизма, который Бог оставил людям на сохранение.
Все вокруг, и этот туман, и остывающая печь, и бледное лицо жены, было лишь временной декорацией, бедной ширмой, за которой скрывался главный, монументальный контур его резных часов из мореного дуба.
Он знал, что первый шаг сделан - казна оставлена, резец омыт его собственным потом. И теперь пути назад нет, даже если бы это треснувшее окно и выстудило весь их дом напрочь, до самого основания.
... Илья в своем углу зашевелился, глухо застонал во сне, переворачиваясь на другой бок, и этот звук заставил Матвея окончательно погрузиться в глубокий, похожий на обморок сон.
Засыпая, он уже не слышал шума карельской тайги и крика ранних птиц у озера. В его угасающем сознании остался лишь один мерный, оглушительный звук, который отныне должен был править их жизнями.
Часы в его голове сделали свой последний на сегодня оборот, пружина зафиксировалась со щелчком, и Матвей провалился в темноту, унося с собой твердую, как этот столетний дуб, уверенность в том, что рассвет принесет им совсем другое, новое и абсолютно чистое время.
(Продолжение будет.)
Предыдущие главы: Предыдущие главы: 1, 2, 3