Жизнь как она есть

Димон не подошел, не сказал ни слова, не швырнул снова в лицо упрек. Он сделал хуже. Как и намеревался, пустил позорный слух. - Лёвка этот, сын алкашей. Он и сам таким станет! - прошептал он кому-то у турников, будто ронял крошки, чтобы птицы склевали и разнесли. И птицы склевали. И разнесли. По школе снова пополз шепот. Он был не злой, а брезгливый. И это ранило сильнее крика. Он не бил, а отталкивал, мол, не стой рядом, от тебя мокро. Лёвка шел по коридору и чувствовал спиной, как от него отодвигаются, как от мокрой одежды, которую хочется снять и повесить подальше...

Очередное утро было хмурым. Утром никто Лёве не пожелал доброго утра, не предложил завтрак. Он, собственно, уже и привык к такому раскладу. Но горечь от ситуации, она тк и сидела штырем в душе. Лёва выпил воды, взял тяжеленный рюкзак, и неторопливо вышел. Знал, что опаздывал, но ему было все равно. Школа стояла в конце Соборной, за перекрестком, там, где тротуар делался шире, а деревья ниже. Они будто пригибались, чтобы заглянуть в окна первого этажа. Здание было старое, еще довоенное, с толстыми стенами и высокими потолками...

Лёвка все же так и не смог выйти из храма. Ноги его вмиг сделались ватными, будто из них вынули кости, и каждый шаг грозил обернуться падением. Он просто замер у двери, вполоборота к залу. И не понимал, что держит его здесь не вера, не долг, не знание правил, а какая‑то глухая, тяжелая необходимость просто постоять, пока это расшатанный мир перестанет качаться. В голове все шумело, будто в уши налили воды. И сквозь этот шум словно откуда-то издалека пробивались обрывки фраз: «Двадцать процентов», «Ты мелкий, тебя не запомнят», «Ответ дашь завтра»...

На темно-коричневом бархате, выцветшем, местами протершемся, лежали четыре вещи. Это был маленький деревянный крестик, темный от времени. И гладкий был, будто сто лет его гладили пальцами. Чьими пальцами? Может, прадеда, бабушки, может, чьих-то еще, и от этого дерево казалось живым, как будто через него кто-то дотронулся до Лёвкиной ладони. Крестик был не церковный, не блестящий, а домашний, будто вырезанный чьими-то руками. На обороте тонкой, почти стершейся линией была выжжена надпись. Лёвка поднес к окну, где свет еще держался, и разобрал: «Не бойся идти»...