Шура вышла от Никифоровны и решительно зашагала в сторону леса. Прошла немного по тропинке, но дорогу ей преградила большая серая волчица. Она смотрела на неё внимательными жёлтыми глазами.
— Ты жива? Вас же всех того. Я сама видела, — выдохнула Шура.
Волчица мотнула головой и сделала пару шагов в сторону от едва заметной тропинки.
— Куда ты меня зовёшь? Я к деду иду, — сказала устало Шура. — Надо его навестить, проверить, как он. Никифоровна-то старая совсем, тяжело ей.
Однако волчица не давала ей проходу.
— Ну, идём, — вздохнула Шура. — Ты не знаешь, что там горит?
Волчица моргнула глазами.
— Знаешь, да? Враг идёт?
Животное чуть наклонило голову, а потом развернулось и побежало куда-то в сторону. Шура зашагала вслед за ней, проваливаясь в сугробы. Через некоторое время они вышли к замёрзшему болоту.
— Куда ты меня привела? — спросила Шура. — Зачем?
Вдалеке послышался слабый стон. Шура кинулась туда. На снегу, раскинув руки в разные стороны, лежала Зоя Михайловна. Недалеко от неё валялся топор. Лицо у неё уже побелело и покрылось инеем, но она ещё слабо дышала.
— Господи, Зоя Михайловна, — ахнула Шура и попыталась её поднять, но та оказалась слишком тяжёлой. — Сейчас я за волокушами сбегаю.
Старуха приоткрыла мутные глаза и что-то попыталась ей сказать, но изо рта вылетело только мычание.
— Полежи тут чуток, я быстро, — произнесла Шура и кинулась к заброшенному хутору.
Он был ближе, чем деревня. Шура быстро нашла дом старого священника. Во дворе так и стояли неубранные волокуши, на которых старуха притащила весь свой оставшийся скарб. Шура сняла с них последний припорошенный снегом узел и поволокла волокуши за собой.
Она торопилась, хотя на душе было гадко от чужого поступка, но она не могла просто так бросить старуху умирать на морозе — совесть ей этого не позволяла. Зоя Михайловна ещё дышала, когда Шура вернулась с волокушами. Она кое-как перевалила её и поволокла на хутор.
Шура тащила волокуши, ругалась сквозь зубы, проваливалась в снег, но не останавливалась. Зоя Михайловна лежала и не шевелилась.
— И зачем ты, старая, на рожон полезла? — бормотала Шура. — Сидела бы дома, на печи, чай бы пила. Нет, на маму Веру кинулась с топором. Вот и получила своё наказание.
Добралась до хутора, ввалилась в дом священника, кое-как затащила волокуши через порог. У старухи лицо было синее, губы сведены, пальцы белые, как снег.
— Жива? — Шура тронула за руку. Кожа холодная, но под пальцами едва заметный пульс.
— Жива, старая, — выдохнула она. — Отогревать буду.
Печь загудела быстро — дрова сухие, щепки горят хорошо. Шура стащила с Зои промёрзшие валенки, разрезала тесёмки, сняла мокрую кофту. Замотала старуху в сухое тряпьё, которое нашла в сундуке, и пододвинула поближе к печи.
— Чай заварю, — сказала она, — выпьешь, может, полегче станет.
Зоя открыла мутные, ничего не понимающие глаза.
— Шура... — голос хриплый, как у вороны.
— Я это. Вот, пейте, Зоя Михайловна.
Она поднесла к губам кружку. Старуха немного отпила и мотнула головой.
— Там, — тихо проговорила она, показав глазами на небольшую шкатулку, которая стояла на лавке.
Шура открыла шкатулку. Там лежали письма и фотографии. На одной из них стояла высокая молодая красивая женщина, похожая на Зою Михайловну. Шура перевернула карточку — «Изольда Яковлевна Либерман».
— Красивая, правда? — тихо проговорила старуха. — Это я. Там есть и семейное фото. Надо было сжечь всё, уничтожить, но я не смогла. Это всё, что осталось от той жизни.
Шура молчала, потрясённая увиденным.
— Шура, я умираю. Я знаю это. Я не чувствую собственного тела. И голос ко мне вернулся, чтобы я смогла тебе всё рассказать, душу облегчить перед уходом, — зашептала старуха. — Во время погромов они пришли в наш дом ночью. Всех убили, не буду рассказывать как, но до сих пор у меня в ушах стоит крик моего младшего братишки. Нас с матерью и сестрой оставили и измывались над нами несколько дней. Я смогла сбежать, что стало с ними — не знаю.
Она смотрела лихорадочно на Шуру.
— Потом я подожгла дом, где были эти нелюди. Меня схватили, и я снова попала в ад. А потом я убила одного из них, а потом другого. Я их всех перебила, и бабу ту, что с ними была. Забрала её документы. Далеко уехала, выжила, скиталась, попала к вам в деревню, а дальше ты знаешь. Прости меня, Шура, что я к вам так, и у Веры попроси прощения за меня.
— Хорошо, — только и смогла сказать Шура.
— Похороните меня там, рядом со священником, весной. Там место хорошее, сухое.
— Хорошо, — сглотнула комок в горле Шура.
Она смахнула набежавшие слёзы.
— Я детей любила, старалась привить им доброту и участие и терпение к другим народам. И вам я никому не вредила, но вот когда пришла война, мне стало страшно. Простите меня за всё, я не хотела. Разум у меня помутился от страха, вспомнилось все то, что было в прежней жизни.
Старуха закашлялась.
— Там в шкатулке серьги. Забери их на память обо мне. Надеюсь, вспоминать будешь только хорошее. Я никогда вам зла не желала.
Она глубоко вздохнула, тело её дёрнулось несколько раз и затихло.
Шура сидела, глядя на неподвижное тело Зои Михайловны. Глаза старухи остались открытыми, смотрели в потолок — уже пустые, ничего не видящие. Шура медленно провела ладонью по её лицу, закрыла веки.
— Прощайте, Зоя Михайловна, — сказала она тихо. — Я всё сделаю. Похороню, как вы просили.
Она ещё долго сидела, глядя на старуху, не в силах пошевелиться. В руках держала фотографию, на которой была изображена красивая женщина, которой когда-то была Зоя Михайловна. Другая жизнь, другая судьба и другой человек, которого беспорядки и ненависть сломали, но не смогли уничтожить до конца.
Она положила фотографию обратно в шкатулку, закрыла крышку и опустила голову. Где-то за стеной скреблась мышь, за окном выл ветер, печь потрескивала, разгоняя холод. Но Шура не чувствовала ни тепла, ни холода, только тяжесть в груди и пустоту, которая навалилась от услышанного.
— И как же с этим жить, Господи? — прошептала она. — Как забыть, что даже самые тихие люди носят в себе столько боли и тьмы?
Она поднялась, подошла к печи, подбросила еще немного дров. Огонь взметнулся, осветил комнату. Шура достала из шкатулки золотые серёжки — тяжелые, с крупным красным камнем, и спрятала их в карман. Шкатулку аккуратно сунула в простенок между печкой и стеной. Ей не хотелось, чтобы кто-то узнал тайну этой пожилой женщины. Она не смогла всё сжечь, рука не поднялась.
— Может быть, когда-нибудь потом, - тихо прошептала она.
Шура еще раз глянула на покойницу, натянула на лицо Зои Михайловны платок и вышла. На крыльце её встретила волчица, сидела как изваяние, ждала, увидев Шуру, поднялась и потянулась.
— Ты знала, да? — спросила Шура. — Что она умрёт?
Волчица моргнула жёлтыми глазами и легонько ткнулась носом в её ладонь.
— Пойдём, — сказала Шура. — Надо людям сказать и маму Веру позвать, чтобы помогла.
Она пошла по тропе, не оглядываясь. Волчица бежала рядом, иногда останавливалась, проверяла, не отстала ли. Лес стоял тихий, только снег поскрипывал под ногами, а у Шуры на душе было тяжело и горько.
Автор Потапова Евгения
В период между 1881 и 1917 годами по царской России прокатилась волна погромов против еврейского населения.