Пунктир судьбы. Роман. Глава тринадцатая.
Начало, первая глава * * * Предыдущая, двенадцатая глава
Мира лежала на диване, укутавшись в мягкий плед, который пах лавандой и домашним уютом. Она надкусывала сочное, хрустящее яблоко — зелёное, с лёгкой кислинкой, — и листала в соцсетях страницу за страницей в поисках пользователя с именем «Невольный Евгений». Именно так было указано имя её отца в свидетельстве о рождении.
Выходные явно пошли на пользу. Мира чувствовала, как силы возвращаются, как уходит напряжение, сковавшее плечи после той страшной вспышки боли. Она была уверена — или почти уверена, — что сможет отыскать отца. Не знала, почему так сильно хотела этого. Может быть, надеялась на то, что у неё может быть любящий папа — тот, кто обнимет, скажет «всё будет хорошо» и защитит от всех невзгод? Тот, кто не предаст, не бросит, не променяет на другую семью. Тот, чей образ в детских воспоминаниях был таким тёплым и надёжным.
Когда она открыла очередную страницу, сердце перевернулось в груди и забилось где-то в горле — часто, сбивчиво, почти болезненно. Мужчина с потухшим, уставшим взглядом смотрел на неё с экрана, и в каждой черте его лица — в разрезе глаз, в линии скул, в том, как он слегка нахмурился, словно от боли, — ей виделось что-то родное, до боли знакомое. Ну конечно! Это он. Её отец.
Мира сделала глубокий вдох, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце, и заметила, что он был в сети рано утром — значит, жив, значит, активен, значит, есть шанс. Её взгляд упал на номер телефона, указанный в профиле, и сердце забилось ещё чаще. Она колебалась несколько секунд, а потом решила, что лучше позвонить, чем писать. Сразу всё узнает, сразу поймёт — нужна она ему или нет, хочет он с ней говорить или нет, есть у него другая семья или нет. Хотя было страшно. Очень страшно.
Она набрала номер и ждала, ощущая, как к горлу подкатывает тошнота. У него может быть семья — жена, дети, внуки, — и она окажется ненужной, чужой, лишней. Но Мира всё равно звонила, несмотря на собственные страхи, которые обволакивали душу липкой, холодной паутиной. Проще было сразу оборвать всё — узнать правду, какой бы горькой она ни была, — чем лелеять себя пустыми надеждами, которые потом разобьются вдребезги.
— Слушаю! — ответил мужской, немного хрипящий голос.
— Папа? — выдохнула Мира, и слёзы, застилавшие глаза, полились по щекам горячими, солёными ручьями. Она не могла их остановить, да и не хотела.
— Мира! — он выдохнул — так, словно с его плеч свалилась гора. — Ну, наконец-то!
— Наконец-то? — Мира переспросила, не зная, как начать разговор, о чём говорить, как объяснить, почему она вообще звонит после стольких лет молчания.
— Как ты нашла мой номер? — голос отца дрогнул.
— На страничке в соцсети… — ответила Мира, и сердце её билось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется наружу.
— Я создал её в надежде на то, что однажды ты захочешь найти, — сказал отец с таким облегчением, что сердце Миры сжалось.
— Почему сам не нашёл меня? — вопрос вырвался сам собой, прежде чем Мира успела подумать.
— Твоя мама ничего не рассказывала? — спросил отец, и в его голосе послышалась горечь.
— Думаю, что ваши версии будут расходиться, — ответила Мира, вытирая щёки тыльной стороной ладони.
Отец тихо, почти беззвучно хмыкнул — Мира представила, как он улыбается в этот момент, грустно, одними уголками губ.
— Когда она связалась с другим мужчиной, — начал он медленно, словно боясь причинить боль, — она забрала тебя, свои вещи и ушла. Она сменила номер телефона, уволилась с работы. Я пытался отыскать вас, но попытки не увенчались успехом. — Отец сделал паузу, перевёл дыхание. — В полицию обращался, но мне говорили, что мать имеет на ребёнка куда больше прав, чем отец. В итоге в суде мне сказали то же самое и посоветовали отпустить, если я даже не знаю, где вы живёте. — Голос его стал тише, почти шёпотом: — Я нашёл тебя только три года назад… Но побоялся звонить. Прошло ведь так много времени. Я не знал, как ты меня примешь. Ждал, что однажды ты сама найдёшь меня, если захочешь этого. — В телефоне повисло напряжённое молчание. — Мира, обо всём лучше поговорить лично. Если ты готова встретиться.
— Готова? — вопрос был адресован скорее самой себе, но Мира всё равно задала его. И тут же, решительно, словно боясь передумать, ответила: — Да. Для того и позвонила.
— Приезжай в любое время, — сказал отец, и в его голосе послышалось облегчение. — Я в пригороде живу.
— А твоя жена не будет против? Дети? — осторожно спросила Мира.
— У меня нет жены и детей, — ответил он с такой горечью, что у Миры сжалось сердце. — Когда ты сможешь приехать?
— В пятницу! — выпалила Мира, чувствуя, как внутри всё трепещет. — Если ты не против.
— Я только «за», — голос его стал теплее, почти живым. — Чем раньше приедешь, тем лучше. Мне хотелось бы поговорить обо всём с тобой, увидеть, как ты выросла…
— Я приеду, — пообещала Мира. — Ты только адрес мне напиши в соцсети или сообщением.
— Да. Отправлю. Сейчас. — И совсем тихо добавил после недолгой паузы: — Спасибо.
— За что? — удивилась Мира.
— За то, что нашла в себе силы сделать шаг первой, — ответил отец.
Мира улыбнулась. Они договорились о встрече — быстро, сухо, без лишних эмоций, — и отключились. Разговор вышел скомканным, словно они оба боялись сказать лишнего, спугнуть ту хрупкую нить, что только начала налаживаться между ними. Мира не ожидала слёз и просьб простить за ошибки прошлого — нет. Она не ждала, что отец бросится ей на шею и будет умолять о прощении, когда она приедет. Да и сама не планировала плакать, но сейчас слёзы потекли по щекам, и она не могла ничего с ними поделать.
Мама говорила, что он ушёл. Просто собрал вещи и ушёл от них. Отказывался платить алименты, не хотел видеться с ней. А на деле всё вышло иначе — так, как Мира и предполагала, когда, вопреки маминым словам, решила искать его. Он не бросил её. Их насильно разлучили друг с другом.
Мира положила яблоко на журнальный столик — доедать его пропало желание, — вытерла мокрые щёки, потому что сырость разводить в квартире не планировала. Она погладила живот рукой — круговыми, нежными движениями, — и заговорила с ребёнком, который ещё даже не родился, но уже стал самым важным человеком в её жизни.
— Я дам тебе всё, что смогу, — прошептала она. — Только будь счастлив.
Но теперь, после разговора с отцом, Мира вдруг поняла, что изначально поступила неверно. Из-за бывшего мужа, из-за его предательства она отказалась доверять мужчинам, закрылась, спряталась за броню из недоверия и холода. А ведь был шанс встретить того, кто полюбит её беззаветно, кто станет опорой и защитой. Но она осознанно, из-за собственных страхов и эгоистичных побуждений лишила ребёнка полноценной семьи. Можно сказать, поступила как её мама. От этой мысли стало горько на душе — так горько, что захотелось выть.
Мира встала с дивана. Она планировала поесть что-нибудь плотное, а потом немного поспать, но в это мгновение в дверь позвонили. Мира приблизилась к глазку, на цыпочках, стараясь не шуметь, и замерла. Курьер стоял на пороге с огромной охапкой красных роз — таких ярких, таких алых, что, казалось, они горели в полумраке подъезда.
— Вы, наверное, ошиблись, — сказала Мира, открывая дверь.
— Родионова Мирослава Евгеньевна? — уточнил курьер, глядя в документы.
— Всё верно, — кивнула она.
— Тогда я по адресу. Пожалуйста, распишитесь в получении.
Мира расписалась —автоматически, почти не глядя, — приняла цветы и закрыла дверь. Она поставила букет в высокую хрустальную вазу, которая давно пылилась без дела, — и достала открытку.
«Надеюсь, что ты сможешь простить меня однажды. Вольский».
Как приторно официально. Как холодно. Как бездушно.
Мира вдохнула аромат цветов и подумала, что они совсем не виноваты в том, что их дарителем оказался именно он. Прощать Вольского она не планировала, а снова впускать его в свою жизнь – тем более. Однако за цветы всё равно была благодарна.
***
В голове у Ивана всё переворачивалось и отказывалось укладываться в связную картину. Как Мирослава была связана с клиникой репродукции, он толком не понял, но из головы не выходили слова Лены из сна: «Так ты встретишь женщину, которую полюбишь так же, как когда-то любил меня». Эта фраза засела занозой, впилась в сознание, не давая покоя.
Но Иван знал одно: он никогда не сможет полюбить Мирославу. Никогда. Это уж точно. Да и никого не сможет, потому что в его сердце всё ещё теплилась любовь к той, что оживила его однажды — к его Лене. Она была его светом, его воздухом, его смыслом. А Мирослава — всего лишь раздражающий фактор, женщина с чужим запахом, который сводил с ума, напоминая о том, что потеряно навсегда.
День прошёл как всегда: рутинно, муторно, по-рабочему. На совещаниях, переговорах, подписании бумаг. Наконец-то удалось запустить строительство дома по новому проекту — это не могло не радовать. Все мелкие детали были улажены, подрядчики утверждены, материалы заказаны. Оставалось только начать. Парни снова хотели отметить это событие, собравшись в баре, но Иван не планировал идти с ними. На этот раз он сказал Владимиру, что у него назначена встреча с женщиной. По сути, так и было, потому что он решил поехать на кладбище и отвезти своей жене букет цветов — единственной женщине, которую он любил и будет любить вечно.
В цветочном магазине он выбирал самый свежий букет — такой, чтобы цветы простояли как можно дольше. Долго ходил между рядами, перебирал бутоны, нюхал, всматривался в лепестки. Потом забежал в магазинчик напротив и взял бутыль с водой — всегда ставил цветы именно в неё, так они могли продержаться несколько дней. Лена любила хризантемы — белые, пушистые, с лёгким горьковатым ароматом. Но в этот раз их не было, и Иван купил жёлтые розы. Сам не знал, почему его выбор пал именно на них — может быть, потому что они напоминали солнечный свет, которого так не хватало в его жизни после её ухода.
Могилу он нашёл быстро. Даже с завязанными глазами отыскал бы её, потому что первые два года после смерти Лены бывал здесь каждый день. Готов был спать в обнимку с этой землёй, которая укутывала его девочку, как пуховое одеяло. Он закрыл за собой калитку — та тихо скрипнула, — и шагнул на ухоженную дорожку.
— Ну, здравствуй, милая! — сказал он, и голос его дрогнул.
Лена смотрела на него с фотографии на памятнике, и улыбалась. У неё были такие красивые, большие глаза — бездонные, карие, в которых отражался весь мир. На секунду Иван представил Миру — её взгляд, её глаза, — и понял, что они абсолютно непохожи. Как пламя и лёд. Как жизнь и смерть. Как надежда и отчаяние.
Он положил на землю букет, поставил рядом бутыль с водой и провёл подушечками пальцев по снимку — нежно, почти благоговейно, — а потом медленно сполз на буквы её имени, выбитые на граните: «Орлова Елена Евгеньевна». Единственное сходство его жены с Мирославой — отчество. Евгеньевна. И всё. Ничего больше.
— Прости, хризантемы свежие стали появляться очень редко, — сказал он, словно оправдываясь.
Иван открутил крышку с бутыли — пластик противно скрипнул, — и полил цветы, посаженные на могиле. Их привезла тёща из-за границы, редкие, экзотические, и попросила время от времени ухаживать за ними. Они не требовали особого ухода, но Иван всё равно приходил, поливал, пропалывал. Воды в бутыли оставалось чуть больше половины. Он сделал один жадный, судорожный глоток и поставил цветы в бутыль. Осторожно, почти с поклоном, разместил её у памятника, встал с корточек и сделал шаг назад.
На него снова накатила горечь знакомая до боли, до тошноты, до желания выть на луну. Тишина раздирала сердце в клочья, кромсала его, выскребала внутренности костлявой, безжалостной рукой, напоминая о том, что всё кончено. Что Лены больше нет. Что она никогда не вернётся. Что он остался один — совершенно один в этом огромном, холодном, чужом мире.
— Знаешь, а ведь я выполнил твою просьбу… — начал он, обращаясь к фотографии. Голос его звучал глухо, надломленно. — Я пошёл в центр репродукции и всё сделал, как ты и просила. Вот только что-то пошло не так. — Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. — В моей жизни появилась женщина, которая раздражает меня. Она выводит меня из себя, потому что пахнет тобой. Но она — не ты! — его голос сорвался на крик, который тут же растворился в кладбищенской тишине. — Она никогда тобой не станет и не заменит тебя! Ты просчиталась, милая! Я никого и никогда не смогу полюбить так же сильно, как любил и люблю тебя!
Иван не двигался с места. Просто стоял и смотрел на памятник, в котором отражалось серое осеннее небо. Он вспоминал, сколько раз хотел присоединиться к жене и каждый раз обрывал себя. Потому что Лена точно была в раю — светлая, чистая, безгрешная, — а он не хотел в ад, где они уже никогда не смогли бы встретиться. Говорят, время лечит. Но оно лишь даёт завуалированное облегчение, временное послабление, притупляет боль, но не убирает её. А когда накатывает снова — то хочется волком выть, орать от боли, которая всколыхнулась внутри, раздирая на части.
Иван как сейчас видел перед собой открытый гроб — и её лицо, спокойное, умиротворённое, почти живое. Она лежала там, словно спала, и ему казалось, что если он коснётся её, она откроет глаза и улыбнётся. Но она не проснулась. И никогда не проснётся.
Сердце сжалось от боли, но звонок телефона вырвал Ивана из болезненных воспоминаний. Он механически достал аппарат из кармана и взглянул на экран — Владимир.
— Да, Владимир! — ответил Иван, и голос его прозвучал чуть хрипловато из-за кома, сдавившего горло.
— Иван Александрович, — голос помощника был взволнованным, почти паническим, — тут Артур Тамерланович пришёл с юристом. Требует, чтобы вы вернулись в офис. Говорит, у него есть какие-то веские аргументы для возвращения «Атланты».
Иван изогнул правую бровь от удивления, потер переносицу свободной рукой — она была холодной, как лёд, — и бросил последний взгляд на памятник.
— Я скоро буду, — сказал он ледяным тоном. — И скажи Артуру Тамерлановичу, что он глубоко пожалеет о том, что оторвал меня от важного дела.
Владимир покашлял — только Богу одному известно, о чём он подумал в эту секунду, — но Ивану было плевать. Он отключил телефон, сунул его в карман и ещё раз окинул взглядом могилу.
— Спи сладко, любимая!
Иван развернулся и пошёл прочь, борясь с горечью, которая разъедала его изнутри, напоминая кислоту, выжигающую всё на своём пути. С каждым шагом боль становилась всё невыносимее, но он шёл, потому что должен был. Потому что Лена просила его жить дальше. Потому что у него ещё были дела, которые нужно было закончить. Потому что, возможно, где-то там, впереди, его ждало что-то, ради чего стоило продолжать дышать.
***
Мира успела немного подремать — сон был поверхностным, тревожным, наполненным смутными образами и обрывками фраз, — когда в дверь начали тарабанить так, словно её выламывали с ноги. Гулкие, тяжёлые удары разносились по квартире. Она резко села на диване, моргая спросонья, и несколько секунд не могла понять, где находится и что происходит. Потом до неё дошло — кто-то ломился в дверь. И этот кто-то явно не собирался уходить.
Женщина заставила себя встать, поправила футболку — та задралась во сне, открывая живот, — и одёрнула резинку пижамных штанов, чувствуя, как сонливость сменяется глухим раздражением. Медленно, стараясь не шуметь, она прошлёпала босыми ногами в коридор, приблизилась к двери и заглянула в глазок. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось очень сильно.
В подъезде, на тесной лестничной площадке, стояли мама и Клара. Мать — с каменным лицом и поджатыми губами, сестра — с вызовом во взгляде и скрещенными на груди руками. Они решили надавить на неё коллективным разумом? Явились вдвоём, чтобы заставить её сдаться, признать поражение, покаяться в грехах, которых она не совершала?
Мира прикусила губу, раздумывая — открывать или нет. Мысль просто уйти в комнату, притвориться, что её нет дома, показалась ей заманчивой. Но голос мамы, резкий и требовательный, остановил её:
— Мира, я слышала твои шаги! Открывай!
Она глубоко вздохнула, задавила внутри все чувства, которые могли навредить ей или её ребёнку — гнев, обиду, желание наговорить гадостей, — и повернула замок. Дверь отворилась, впуская в квартиру холодный воздух из подъезда и запах чужих духов.
Мать и Клара переступили порог без приглашения, как будто имели на это полное право. Клара тут же фыркнула что-то о том, что её так долго держат в сырости подъезда, и Мира едва сдержалась, чтобы не ответить ей чем-нибудь едким.
— Итак, Мира, мы должны серьёзно поговорить! — мама нахмурилась, и на её лбу пролегли глубокие морщины.
— О чём же интересно? — Мира скрестила руки на груди, не предлагая проходить. Но они всё равно направились в комнату — уверенно, как к себе домой.
Мира поймала Клару за запястье — пальцы сжались крепко, почти болезненно, — и процедила сквозь зубы:
— Обувь снимай. Не у себя дома.
Ехидная улыбка, появившаяся на губах сестры, сказала Мире всё, что нужно было знать. Клара явилась сюда не для того, чтобы помахать белым флагом. Она пришла воевать. Она пришла унижать. Она пришла напоминать о том, что Мира когда-то была предана, а теперь, по её мнению, стала предательницей.
Мира прошла за ними в комнату, чувствуя, как внутри закипает злость, смешанная с чем-то другим — может быть, с обидой, а может, с усталостью.
— Я не ждала гостей. Так для чего же вы явились?
Мать посмотрела на букет, который стоял в хрустальной вазе на журнальном столике — красные розы Вольского, яркие, почти вызывающие. Её взгляд скользил по цветам, по вазе, по открытке, которую Мира оставила рядом, не убрав. В этом взгляде было что-то тяжёлое, осуждающее, почти презрительное.
— От кого ты беременна, Мира? — спросила мать, переводя взгляд на дочь. — Это правда? Ты ждёшь ребёнка?
Клара скрестила руки на груди и смотрела на Миру с видом профессионального следователя — будто она была детектором лжи, способным уловить малейшую фальшь. Мира негромко цокнула языком, закатила глаза на секунду — не удержалась, — а потом шумно выдохнула, выпуская из лёгких весь накопившийся воздух.
— Я беременна, — сказала она твёрдо, чеканя каждое слово. — И это не ваше дело, от кого именно.
Мать сверкнула на неё гневным взглядом — таким, от которого в детстве Мира пряталась под одеяло и тихо плакала, не понимая, что сделала не так. Она шмыгнула носом, покачала головой — медленно, осуждающе. Потом снова посмотрела на цветы, и на её губах появилась улыбка — отвратительная, кривая, полная неприязни. В этой улыбке не было ни капли материнской любви — только горечь, только злоба, только желание причинить боль.
— Это от него цветы, да? — спросила она, и голос её зазвенел. — Мирослава, ты хоть понимаешь, что отнимаешь у сестры мужа и лишаешь её ребёнка отца?
Перед глазами Миры, как наяву, возникла картина из прошлого — та самая, которую она пыталась забыть пять лет, но которая возвращалась снова и снова, в самых неподходящих местах и в самые неподходящие моменты. Она увидела их тогда — Вольского и Клару, — сплетённых в объятиях, и мир рухнул. Любовь к ним обоим — к мужу и к сестре, ради которой она чего только не делала, — напоролась на риф и разбилась вдребезги, превратившись в осколки, которые до сих пор впивались в сердце, стоило только вспомнить.
И теперь Мира смотрела на мать, на эту женщину, которая родила её, но никогда не защищала, никогда не принимала её сторону, и понимала — рядом стоит совершенно чужой ей человек. Два чужих человека. Мать, которая всегда предпочитала Клару. И сестра, которая предала её самым подлым образом.
Мира сглотнула вязкую, горькую слюну и широко, почти вызывающе улыбнулась.
— Возвращаю своего мужа, ты хотела сказать, мама? — спросила она ледяным голосом, и каждое слово было как пощёчина. — Возвращаю того, кто поклялся любить меня, а потом ушёл к моей сестре. Считай это возвращением долга.
Раньше Мира никогда не позволяла себе так разговаривать с матерью. Раньше она глотала обиды, молчала, кивала, улыбалась, делала вид, что всё в порядке. Но когда мать раз за разом окунала её лицом в грязь, не оставляя ничего хорошего, никаких тёплых чувств, Мира просто не могла вести себя иначе. С её губ срывались слова, которые копились годами, и остановить их было невозможно.
— Ну ты и тв а рь, сестричка! — вмешалась Клара, и её голос дрожал от злости. — Недооценила я тебя! Думала, мы сёстры, а ты у меня из-под носа мужика уводишь…
Слова Клары прозвучали настолько абсурдно, настолько нелепо, что Мира едва сдержалась, чтобы не захохотать им в лицо. Она пыталась сохранять хладнокровие — если эти две женщины хотели думать, что она беременна от Вольского и пытается вернуть его, пусть. Ей от этого не было ни холодно, ни жарко. Но смешно было то, что у Клары язык поворачивался говорить такие вещи — будто это не она пять лет назад влезла в чужую семью, не она разрушила чужой брак, не она предала родную сестру.
— Всё сказали? — Мира устало посмотрела на них, чувствуя, как силы покидают её. — Я устала. Слишком активная ночь выдалась. Хочу спать. Беременным полезно отдыхать.
Она перевела взгляд на Клару, скользнула им по её плоскому, ничем не примечательному животу, и задумалась — правда ли то, что сестра ждёт ребёнка? Или просто почувствовала, что жареным запахло, что муж уплывает из её тёплой постельки, и решила удержать его любой ценой? Но Борис ведь не такой — ему, в принципе, было наплевать на детей. Мира убедилась в этом на собственной шкуре, когда потеряла ребёнка, а он даже не пришёл в больницу.
— Как ты смеешь вести себя так, словно ничего не происходит? — не унималась мать. Её голос становился всё громче, всё истеричнее. — Мира, я не такую дочь растила! Не такую!
— А ты уверена, что растила дочь? — Мира не смогла сдержать эмоции — они вырвались наружу, как вода из прорванной плотины. — Может быть, ты лишала её материнской любви ради другой, той, которая выросла одним сплошным сгустком эгоизма? Может быть, ты не замечала моих слёз, потому что была слишком занята, обожая свою младшенькую?
Мать набрала воздух в лёгкие, собираясь что-то сказать — может быть, оправдаться, а может, ударить ещё больнее. Клара кудахтала в стороне, выкрикивая несвязные оправдания, перебивая саму себя, пытаясь доказать свою невиновность. Но Мира помотала головой — не надо, всё уже сказано, всё уже понятно.
— Не надо! — сказала она твёрдо. — Просто уходите отсюда. Я буду жить так, как посчитаю нужным, и не позволю вам больше указывать мне, что делать.
Она указала на дверь, и в её жесте была такая решимость, что ни мать, ни сестра не посмели ослушаться. Они поплелись к выходу — медленно, нехотя, словно надеялись, что Мира одумается, окликнет их, попросит остаться.
Только на пороге мать обернулась. Она вздёрнула подбородок, посмотрела на Миру долгим, тяжёлым взглядом, и бросила из подъезда:
— Бог всё видит, Мира!
Мира усмехнулась — горько, устало, с каким-то странным облегчением.
— О! Очень надеюсь на это, — ответила она и закрыла дверь.
Она прислонилась спиной к холодной двери, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Только теперь она почувствовала, какой приторный, удушающий запах духов исходил от Клары — смесь цветов и ванили, сладкая до тошноты. Мира прошла на кухню, распахнула окно настежь, впуская в квартиру свежий, холодный воздух. К горлу подступил тошнотворный ком, но она справилась — сглотнула, подышала глубоко, переждала.
Она смотрела в окно и видела, как мать и сестра идут к автомобилю Клары. Они активно жестикулировали, перемывая её косточки, строя догадки, вынося приговоры. Но Мире было всё равно. Впервые за долгое время она чувствовала облегчение — словно с её плеч свалился целый груз, который она тащила годами, не смея отпустить.
Раньше она боялась перечить маме. Несмотря на то, что та всегда принимала сторону сестры, несмотря на то, что Мира чувствовала себя лишней, она молчала, терпела, улыбалась. А теперь, наконец, смогла набраться смелости и сказать своё слово. И она ни капли не жалела об этом. Рано или поздно это должно было случиться.
Вернувшись в комнату, Мира остановилась перед цветами Вольского. Красные розы выглядели агрессивно, но в их аромате было что-то успокаивающее. Она улыбнулась — невесело, но искренне. Всё-таки Бог на самом деле существовал, как и сказала мама, и он всё видел. Клара получила наказание за то, что сделала с её семьёй. Нет, Мира не ликовала от того, что Борис поступил с сестрой так же, как когда-то с ней, — в этом не было радости, только грустное удовлетворение. Но справедливость восторжествовала, и глупо было бы не отметить этот факт.
СЛЕДУЮЩАЯ, ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ГЛАВА