Глава 10. Быть рядом
Новость о том, что Кристина Меркулова ушла в академический отпуск, прозвучала для однокурсников как гром среди ясного неба. Многие не понимали ее поступок, а она и не стремилась его объяснять. «Тяжело болеет родственница» ― разве этой причины недостаточно? Разве не должно было людям сразу стать ясно? Видимо, нет.
Говорили о Кристине всякое: испугалась, что не справится с ролью, сделала бестолковый выбор, не так расставила приоритеты, сбежала от Максима, который ее бросил, косвенно признала свою вину ― видать, все же нечестным способом получила роль. Ну, или просто дура. Упустила возможность, слабачка. А еще ― «решила поиграть в господа бога, думает, что сможет помочь».
У Максима же была своя версия отъезда Кристины. Он рассказывал историю об их расставании так красиво и драматично, что мгновенно обзавелся несколькими поклонницами, которых, к слову, пока отшивал, выдерживая «траур по отношениям». Все это Кристине саркастично описал в письме Обезбол, которого возмущали подобные пересуды и слухи. Сам Обезбол считал, что Кристина жертвует собой ради близких, но они все равно этого не оценят. Хороший, милый, добрый Вадим! Он тоже заблуждался.
Никто не знал, что глобально у Кристины стояла совсем другая, особенная цель ― просто побыть с мамой рядом в трудный для нее период. Побыть на тот случай, если она все же «не успеет». Кристина не рассчитывала, что ее пребывание в доме чудесными образом исцелит маму, но очень захотела стать ближе к ней и, возможно, попытаться узнать ее получше. Потому что их отношения прежде не были близкими. Два автономных человека периодически орали друг другу каждая о своем, что-то доказывали, иногда воевали, временами объявляли перемирие. А вот соприкоснуться душами получалось разве что в детстве. В болезни мамы Кристина увидела знак: сейчас самое время узнать друг друга.
Иногда Кристине в голову приходил иной сценарий: она вернулась в Москву, снимается, становится чуточку заметной и известной. Мама живет свою жизнь. Кристина начинает больше зарабатывать, шлет деньги на лечение, находит специалистов. Маме становится лучше, она выходит в ремиссию, а позже дочь привозит всю семью в Москву. Все счастливы. Можно ведь помогать и так? Но в плане был какой-то изъян, Кристина интуитивно это чувствовала.
Кошки перестали скрести на душе, только когда она решила остаться дома, с мамой, папой и братом. Больше не хотелось от них бежать, наоборот, хотелось быть рядом. Видеть, как папа немного выдохнул от того, что может какие-то дела поручить старшей дочери. Видеть, как Артем заканчивает школу, чертыхается, влюбляется и противостоит дворовой компашке гопников, применяя техники дзюдо, которые недавно выучил в секции. Видеть, как мама стала спокойнее и начала наконец говорить о жизни, а не о том, что не успеет пожить. Все это вдохновляло Кристину. Внутри росла убежденность: вот сейчас я все делаю правильно, вот сейчас я точно не ошибаюсь. И кино никуда не убежит. Ну, а если все же убежит ― значит, оно и не было главным делом жизни Кристины?
В глубине души она была спокойна и верила, что кинематограф в ее жизни останется надолго. Учеба отложена, а не брошена. Фильмы и роли найдут ее, как только она продолжит дело. Все по-прежнему в ее руках.
Оптимизма ей было не занимать. Кристина с детства заметила за собой эту способность ненадолго унывать, а потом с радостью бросаться в по-новому придуманный мир, где неудачи и ошибки обязательно обернутся чем-то хорошим. Может, это незрело и наивно, но Кристину всегда выручало такое умение.
Мама сказала однажды: «Ты как счастливый неунывающий одуванчик, который пробил асфальт и даже не понял, что это было сложно». Слова матери запали в душу, потому что Кристина бесконечно находила им подтверждение.
И сейчас она снова с готовностью уперлась снизу в асфальт, помогая семье.
Первым делом она устроилась на работу.
Поскольку она все еще была новичком во многих сферах, ей не пришло в голову ничего лучше, чем пойти по проторенной дорожке: она устроилась работать в типографию издательства «Уральский рабочий». Папа заволновался, и Кристина со смехом объяснила, что на нее косвенно повлияла Елена Сергеевна. Упоминание этого имени сработало как катализатор. У папы было такое выражение лица, какого Кристина не видела никогда в жизни, но она могла поклясться. У него перед глазами будто пронеслись образы и события прошлого, а сам он чувствовал что-то ностальгически теплое. Кристина упомянула Елену без особого умысла. Просто ей было очевидно, что вопрос о типографии крутился у отца на языке, он сам рано или поздно спросил бы. А так она предвосхитила папин порыв, оставив его в раздумьях. Дочка тихо хихикала, вспоминая, как папа смешно таращил глаза и отрицательно мотал головой ― видимо, мысленно возражая чему-то или кому-то. Ох уж эти взрослые! За секунду могут снова обратиться в подростков, а то и в детей. И какие же они милые в эти моменты!
* * *
Кристина с жаром бросилась в работу. Оказывается, работать ей нравилось ничуть не меньше, чем учиться. А возможно, даже больше. Сразу видишь результат ― и речь не только про оплату. Все эти длинные газетные полосы, которые бесконечно перетекали по печатным валам, создавали ощущение важных процессов, к которым ты причастна. Многотысячные тиражи газет несли людям новости, аналитические и развлекательные статьи, обсуждения событий. И Кристина чувствовала, что все это громадье сделано и ее руками тоже. Ты вроде бы маленький винтик в большом механизме, но без тебя никак не обойтись. Непередаваемое чувство!
Однако с другими «винтиками» Кристина сближаться не торопилась. Общалась только по делу, в личные отношения не вступала, держалась особняком. Она осознавала, что могла казаться коллегам странной и нелюдимой, но у нее по-прежнему не было сил ни на что, кроме главного ― работать и помогать семье. И уж тем более не было сил на расстройство из-за того, что люди о ней думают.
Пришлось скрыть свою личность за маской исполнительного сотрудника, для которого нет ничего важнее, чем напечатать очередной тираж хорошо и в срок. Кристина сознательно пошла на это. Ей дорого обошлись слухи и пересуды в институте, еще более высокую цену она заплатила за расставание с любимым человеком, совсем громадную ― за временный или окончательный отказ от мечты.
Когда платишь за что-то собственной душой, душевными силами, это делает тебя экономным и сдержанным. Иначе ты просто кончишься. Вот Кристина и ходила по цеху как бледная тень самой себя и ни с кем не контактировала. Только рабочие задачи. Только дело.
Лишь с Еленой Сергеевной можно было обсудить личные дела. Кристина писала ей длинные обстоятельные письма и за время написания успевала хорошо понять, что творится в ее душе. Елена любила и читать ее письма, и отвечать на них. У нее давно не было поводов писать письма, а тут вдруг сложилась целая традиция переписки.
Когда они стали переписываться, сразу условились, что Елена не будет подписывать конверты своим именем. И домашнего адреса на них не было ― письма отправлялись на работу. Разумеется, Кристина писала имя адресата целиком, чтобы послания доходили до нужного человека. Эта конспирация имела благие цели. Ну зачем тревожить папу лишними воспоминаниями о студенческой любви, еще и в тот момент, когда он борется за жизнь и здоровье жены?
К слову, многие из московско-институтского окружения Кристины не поняли, почему она «все бросила» и уехала домой. А Елена поняла еще на этапе, когда Кристина забежала к ней перед отлетом, чтобы попрощаться и забрать вещи. Елена хорошо ее чувствовала. Она вообще говорила мало, больше наблюдала и расспрашивала. Такой вот Шерлок Холмс в юбке: включала свой дедуктивный сердечный метод ― и точно попадала в цель выводами. А еще Елена умела не осуждать и быть терпимой к чужим слабостям. Кристина уже потом, задним числом, осознала, как с ней было тепло и хорошо из-за этого.
Справедливости ради, с мамой Кристина тоже сблизилась. Не так, как с Еленой, по-другому, но все же тепла стало больше. Причем это тепло было из той, давнишней жизни, когда они ладили и совсем не ссорились. Будто мама и дочка вспомнили то, что основательно забылось.
― Мам, а знаешь, я пела на экзамене «нашу» песню, ― поделилась Кристина однажды.
Она пришла проветрить мамину комнату и вымыть в ней пол.
― Ух ты! Это какую? Прости... я что-то не соображаю.
― Ту, что мы пели вместе. Помнишь? Ветер ли старое имя развеял...
― А-а, «Последняя поэма»! Помню, конечно. Тебе лет пять-шесть было. По радио часто крутили эту песню.
― Да, все так, ― задумчиво подхватила Кристина и остановилась, опираясь на длинную ручку швабры. ― А потом мы вместо радио были... Пели и пели.
― Я помню, ― улыбаясь, сказала мама. ― Удивительно, что ты помнишь! Малышка ведь была.
― Мама, я все-все помню! Знаешь, почему? Потому что это хорошее. Драгоценное, ― Кристина замолкла, отставила швабру и подошла к окну. Срочно понадобилось спрятать подступившие слезы.
― Эй, ты чего там? Решила цветочки полить? ― пошутила мама.
Кристина ничего не ответила, замерла в ожидании, даже подумала, что сейчас мама будет ее высмеивать за излишнюю эмоциональность и плаксивость. Но она не стала. Тоже затихла.
― Нет мне дороги в мой брошенный кра-ай, ― негромко напела мама, а потом позвала дочь: ― Подойди, пожалуйста.
― Давай уж я домою сначала, ― Кристина схватилась за спасительную швабру.
― А мне кажется, лучше сейчас... Подойди.
Кристина послушно подошла к маме, села на кровать рядом.
― Знаешь, мне трудно это говорить, но... я хочу извиниться.
― Мам, не надо. Отдохни лучше.
― Надо. Я тебя так ругала тогда. Такими страшными словами! Папа ушел и часов десять гулял, чтоб меня не слышать... Мне кажется, я весь тот яд и расплескала на себя ― мне аукнулось, ― мама указала на свои ноги. ― Прости меня, пожалуйста.
― Мама, ну ты чего? Ты переживала просто.
Она покачала головой и горько усмехнулась:
― Не просто переживала, нет. Я была ужасной. Злилась. Проклинала тебя. Видишь, всем только хуже сделала. И сейчас ты здесь, отказалась от учебы... Я чувствую себя такой виноватой.
― Мама... ты серьезно думаешь, что слова имеют такую силу?
― Не думаю. Знаю. Из меня такие демоны выходили тогда. Это не совсем слова. Что-то черное и ядовитое...
― Я сразу вспомнила Кашпировского и Чумака, ― улыбнулась Кристина.
― Не-не-не, это дурачки из телевизора. У меня прям... не знаю, как объяснить... черная энергия пошла, что ли.
― И что же с этим делать тогда?
― Попробовать выйти оттуда. Извиниться. Исправить что-то. Прости меня, дочка. Я не должна была удерживать тебя. И ругать тебя этими адскими словами. Ты ни в чем не была виновата!
Мама вдруг заплакала. Но лицо не прятала, только кончиками пальцев стирала слезы. Слезы, готовые пролиться по щекам Кристины, закипели внутри еще сильнее. А слова мамы провалились в бездонный темный колодец в ее душе. Они гулко стукались о стены, падая все ниже и ниже.
Кристина не могла поверить в то, что слышала. Мама никогда не извинялась. Наоборот, всегда добавляла, что ее ругань ― за дело. А сейчас… Слова падали и падали, словно зависнув в каком-то вневременном и глубоком пространстве, вызывая в Кристине странные, противоречивые чувства. Верить этим словам очень хотелось, но и подвоха она ждала тоже. Поэтому сидела, затаившись, не понимая, как реагировать.
― Прости меня, доченька, ― мама бросила вдогонку еще одну горсть. ― Я много чего сделала неправильно. Часто тебя обижала.
И Кристина почувствовала наконец, как тепло разливается в груди. Это было такое новое, глубокое переживание, что сердце защемило. Будто мама разом перечеркнула то плохое, что между ними было. Признала, что она поступала ужасно и причиняла боль. То есть ее детские слезки перестали быть просто водой? То есть не «больше поплачешь ― меньше пописаешь»? То есть ее, маленькую девочку, которая когда-то плакала от обиды и несправедливости, завернувшись в штору, заметили? Невероятно! Это что, начало нового мира? Похоже, что так.
У Кристины будто гора упала с плеч. И она, поддавшись мощному душевному порыву, который рвался из нее как поток света, проговорила в ответ:
― И ты меня прости, мама. Прости, что убежала. А еще обманула, не рассказала сразу.
― Да и правильно, что не рассказала. Я ж не пустила бы тебя. Сейчас подумала, что той мне я и сама бы не сказала ничего важного.
― И все же я натворила делов. Так странно тогда сложилось. Неправильно со всех сторон.
― Тебя не за что прощать, ― мама села на кровати и заглянула дочери в глаза. ― Я на тебя не сержусь, вот совсем. Я быстро поняла, что ты делала ― ты росла. Тебе и надо было шишки набить. Я себя простить не могу.
― Могу помочь, мама. Давай так: я тебя, конечно, простила. Сейчас ты себя прощай. Как можно скорее. Надо успеть, слышишь?
От слова «успеть» маму будто током ударило, она впала в ужасное волнение, но как будто не могла выразить чувства словами. Лишь смущенно спросила:
― Можно... тебя обнять?
― У меня руки грязные. Но если хочешь...
― Да и ладно, ерунда какая. Ты можешь просто ладошки в стороны...
Они обнялись. Мамина махровая пижама сильно сбивала с толку: Кристина в который раз убедилась, что в объятиях тело мамы ощущается как скелетик. Сердце защемило от любви и жалости. Мама тоже поддалась эмоциям, не отпускала дочку.
― Ну вот какая я Надежда? Безнадежда, блин, ― грустно пробормотала она. ― Безнадега. Неправильное имя мне дали.
― Мама, не смей! Давай, прощай себя скорее. Вот прям сейчас. Я держу тебя, чувствуешь? Давай, ты сможешь!
― Кристюша, ну какая ты у меня фантазерка! Ну хорошо, я стараюсь. Все получится.
― Эй, не так! Не «все получится». А «уже получилось»! Поняла?
― Хорошо, шеф, ― тихо засмеялась мама. ― Так точно. Все получилось.
― То-то!
Кристина мягко положила маму на подушки, вскочила и принялась порхать по комнате со шваброй. Она была похожа на Золушку Уолта Диснея, только ей помогали невидимые сказочные животные. Порядок словно наводился сам собой: предметы летали по комнате и вставали на свои места, одежда укладывалась в стопки, ящики задвигались, пыль чудом исчезала. Вот как на Кристину подействовал не пластмассовый, а настоящий долгожданный разговор с мамой.
Когда она закончила с уборкой и готовкой, пришел со смены папа, отдал Кристине письмо, которое взял в почтовом ящике.
Послание было от Максима.
Впервые за несколько месяцев он написал ей. Сердце гневно и обидчиво запрыгало в груди. Да как он посмел? Надо было раньше писать, по горячим следам! Или вообще не соваться к человеку, от которого отказался. Зачем тревожить ее сейчас, когда раны только-только начали затягиваться? Чтобы потешить свое самолюбие?
Кристина подумала немного, повертела в руках письмо и решила выбросить его. С нее хватит. То, как поступил с ней Максим, прощать точно не стоит.
Автор: Мария Латыпова