Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 103
В какой-то момент доктор Жигунов вдруг понял, что потерял счёт количеству дней, проведённых в СИЗО. Он даже перестал пытаться определить, утро сейчас или вечер, поскольку лампочка под потолком горела всё так же ровно, а часов у него не было – он забыл их дома, в той суматохе, когда собирался в спешке к сыну в больницу, понимая, что каждая минута дорога.
Охранники регулярно сменяли друг друга, но лица их сливались в одно – уставшее, равнодушное, одинаковое. Кормили три раза в день. На завтрак – овсяная каша, также выдавали рассыпной сахар и чёрный хлеб. На обед на первое – рассольник или щи, пару раз приносили гороховый суп, все исключительно овощные. На второе – гуляш с гарниром в виде риса или перловки. На ужин – рыба и картошка в виде пюре.
Денис ел машинально, не чувствуя вкуса, потому что мысли были заняты другим. Три раза водили в туалет – длинный ряд кабинок без дверей, где за тобой наблюдает конвоир и где нельзя задержаться ни на секунду дольше положенного. Остальное время – кровать, стены, потолок, дверь. Доктор много думал о своей семье. О том, насколько сильно волнуется за него Катя, и главное, чтобы не стрессовала очень, иначе пропадёт грудное молоко, и Дима станет тревожным, – малыши всегда тонко чувствуют эмоциональное состояние своей мамы. О том, как чувствует себя Богдан, и не повлияла ли на его состояние новость об задержании отца. О родителях Кати, которые наверняка теперь страшно переживают за зятя.
Иногда Денис возвращался мысленно в прошлое, стараясь на весах объективности взвесить все «за» и «против» своих недавних поступков. Но сколько бы он ни думал об этом, всякий раз приходил к выводу, что поступил правильно. Разве что не стоило разбивать тот злосчастный стакан и говорить Рубцовой неприятные слова. Здесь он чувствовал себя виноватым, поскольку нельзя так обращаться с женщиной. Уже кому-кому, а ему, в недавнем прошлом Ловеласу и женолюбу, вести себя так было зазорно.
«Видимо, окончательно я перестал быть Гардемарином, – с грустной усмешкой подумал Жигунов. – Иначе бы постарался не поругаться с Таисией Петровной, а… соблазнить её, что ли?» Но стоило ему представить, как он пытается её очаровать, как стало невыносимо смешно. Денис громко захохотал, и голос его отразился эхом от бетонных стен. Вскоре лязгнуло смотровое окошко, и охранник проверил, не сошёл ли задержанный капитан с ума.
Следователи больше не вызывали. Допросы прекратились так же внезапно, как и начались – после того, как подполковник Глухов задал несколько формальных вопросов, записал ответы и сказал: «На этом пока всё. Будем разбираться дальше». После этого доктора Жигунова вернули в камеру, и ему ничего другого не оставалось только как ждать.
Время тянулось медленно, как после операции, которая длилась несколько часов подряд. И вот ты сидишь в ординаторской, заполняешь карточку, а сам думаешь о том, выживет ли тот пациент или нет. И каждая минута растягивается в час. Каждый час в день. Он знал это чувство. Раньше оно приходило к нему около операционного стола, когда он стоял над раненым и ждал, когда давление поднимется или когда подействует лекарство. Теперь же сам словно оказался пациентом. С той лишь разницей, что по утрам доктор не приходил делать обход.
Отдельной темой размышлений Гардемарина был его государственный защитник. Во время одного из допросов он поинтересовался у следователя Мартемьянова, когда ему предоставят адвоката. Тот ответил, что всё будет обязательно, надо только немножко потерпеть. Тогда Жигунов не придал этому особого значения, решив, что система сама знает, когда предпринимать, какие шаги. Ему вспомнился один юрист, который помогал им с покупкой дачного участка, на котором они с Катей планировали построить дом. Его звали Игорь Борисович, а вот фамилию Денис запамятовал. Знал только, что этот человек когда-то работал в прокуратуре, потом ушёл в частную практику. О нём говорили, как о человеке основательном, неторопливом, с густым басом и привычкой почёсывать постоянно поправлять очки, упираясь указательным пальцем в перемычку между стёклами. Такой мог помочь. Опытный, знающий, со связями. Денис надеялся, что Катя догадается ему позвонить и попросить о помощи.
Но шли дни, а никто не приходил.
Постепенно Жигунов начал беспокоиться. Неужели Катя не смогла до него дозвониться? Или Игорь Борисович отказался? А может, запросил такие деньги, каких у них никогда не было? Денис знал, что у Кати есть небольшие сбережения – они копили на строительство дачного домика, – но этих денег вряд ли хватило бы на хорошего адвоката. А может быть, кто-то наверху уже дал команду не брать это дело. И теперь ни один уважающий себя защитник во всём Саратове не станет им заниматься. Особенно после того, как всплыла папка Багрицкого.
Он гнал эти мысли, но они возвращались, как боль в зубе – то затихали, то снова пульсировали с новой силой. Ворочался на жёсткой койке, смотрел в потолок с трещинами считал их – двадцать три большие и бесчисленное множество маленьких. Пытался вспомнить ход операций, которые делал в последние месяцы, – технику, разрезы, швы. Это помогало отвлечься. Но ненадолго.
На шестой день – или на седьмой, Денис не мог сказать точно, в дверях появился прапорщик с красными прожилками на щеках. Он открыл смотровое окошко, заглянул внутрь и сказал:
– Жигунов, к тебе адвокат. На выход. Руки за спину, лицом к стене.
Денис встал. Сердце забилось чаще. Неужели Игорь Борисович? Неужели Катя смогла? Он вышел в коридор, охранник запер за ним дверь – ключ провернулся с привычным лязгом, – и повёл в комнату для свиданий. Это помещение находилось на первом этаже, и путь к нему тянулся мимо поста дежурного, мимо железной лестницы, мимо двери с табличкой «Архив».
Сама комната оказалась небольшой, с высоким потолком и голыми стенами, выкрашенными в тот же тёмно-серый цвет, что и повсюду, за исключением почему-то лестницы. Посередине стоял деревянный стол, по сторонам от которого по одному стулу. Всё это, как и прежде, крепко привинчено к бетонному полу.
Денис сел, положил руки на столешницу и стал ждать. Чувства он при этом испытывал самые разные: надежду и страх, неуверенность и злость на самого себя за то, что здесь оказался. От нечего делать принялся вспоминать названия костей человеческого организма на латыни. Начал с черепа. Дошёл до клиновидной кости, как дверь открылась, и внутрь вошёл молодой человек.
Даже слишком молодой. Доктор Жигунов сразу это заметил. Парню было не больше двадцати трёх – может быть, двадцать четыре, но выглядел он ещё моложе. Лицо узкое, с острым подбородком, и большими серыми глазами, в которых читалась растерянность. Кожа бледная, почти прозрачная, с лёгкой синевой под глазами – такие бывают у людей, которые много времени проводят в закрытых помещениях и редко видят солнце, а когда видят, то не задерживаются. Светлые волосы средней длины, кое-где торчат вихры, как будто он причёсывался наспех, без зеркала, руками. Губы тонкие, чуть приоткрытые – он часто дышал ртом, наверное, от волнения.
Он был одет в дешёвый тёмно-синий костюм. Пиджак сидел мешковато – плечи сползали, рукава свисали чуть ниже запястий, воротник топорщился сзади. Брюки были чуть короче, чем нужно, и болтались, как на вешалке. Галстук – дешёвый, синтетический, тёмно-бордовый, в мелкую серебристую полоску, – был завязан криво, узел съехал набок, а короткий конец торчал из-под длинного примерно на палец. Рубашка под пиджаком была белой, но слишком белой – дешёвая отбеленная синтетика, которая просвечивала насквозь, и сквозь неё угадывались очертания майки. На ногах – чёрные ботинки с узкими носками, начищенные до блеска, но уже потрескавшиеся на сгибах.
В руках незнакомец держал рюкзак, чем напоминал неряшливого студента. Одно отделение было приоткрыто, оттуда торчали уголки бумаг. Молодой человек прошёл к стулу, сел, не глядя на Дениса. Сесть у него получилось неловко – он задел ногой ножку стула, едва не свалившись от неожиданности, поскольку не догадывался, что предмет прикручен к полу. Потом поставил рюкзак на стол, потянул собачку «молнии». Она поддалась с трудом, пришлось дёрнуть, – и тогда визитёр достал оттуда новенький ежедневник, простенькую шариковую ручку. Потом выудил очки в металлической оправе, стёкла в царапинах, – надел их, поправил, но они тут же съехали на кончик носа.
Только после того, как все приготовления были закончены, он поднял глаза на Гардемарина.
– Вы капитан медицинской службы Жигунов? – спросил он. Голос у него был тихий, чуть дрожащий – от волнения или от неуверенности. Или от того и другого вместе.
– Да, – сказал Денис. – А вы кто?
– Я ваш государственный защитник, ну, то есть адвокат, – кивнул молодой человек. Он откашлялся, будто хотел придать голосу твёрдости, но получилось не очень. – Меня назначили вашим защитником. Моя фамилия Корсак. Эдуард Сергеевич Корсак.
Денис смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Корсак. Фамилия редкая, звериная – степная лисица, хитрая, осторожная. Звучит почти гордо. Но этот молодой человек с его мешковатым пиджаком, дрожащими руками, студенческим рюкзачком не производил впечатления ни хитрого зверя, ни тем более гордого адвоката. Он выглядел как студент, которого злой профессор отправил на практику в надежде, что учащийся облажается по полной программе, и его можно будет с лёгким сердцем отчислить.
– Вы только что окончили вуз? – спросил Денис.
Корсак покраснел так сильно, что даже уши стали розовыми, а на шее выступили красные пятна. Он опустил глаза, потом снова поднял, поправил очки – они снова съехали на кончик носа, – снял их, положил на стол, снова нацепил.
– В прошлом месяце, – сказал он. – Это моё первое дело.
Денис закрыл глаза. Ну и дела. Мальчишка совсем зелёный, только диплом получил. И сразу ему такое дело. Не какого-нибудь домашнего хулигана защищать, поднявшего руку на жену. Или, наоборот, саму пострадавшую супругу. Не мелкого нарушителя общественного порядка, который напрудил в неположенном месте. Нет. Ему поручили защищать капитана медицинской службы, обвиняемого в оскорблении начальника и самовольном оставлении военной части, расположенной в зоне боевых действий. Дело, в котором есть папка Багрицкого, которую, если как следует раскрутить, можно превратить в огромное уголовное дело, где завязаны многие люди с различными преступлениями.
И защищать его будет этот мальчик, который не умеет завязывать галстук. У него студенческий рюкзак, новенький ежедневник, который он, видимо, купил по пути сюда. А ещё этот парнишка покраснел от одного вопроса. «Этот ребёнок, наверное, ни разу в жизни не видел настоящего уголовного дела, – печально подумал Жигунов. – Судя по всему, он даже не знает, о чём со мной разговаривать. Вон как напрягся, бедный, на воробья похож».
Денис открыл глаза. Корсак сидел, сцепив пальцы в замок, и смотрел на подзащитного с таким выражением, будто ждал, что прямо сейчас Жигунов бросит ему в лицо: «Слышь, пацан. На кой чёрт ты мне такой сдался? Пошёл вон отсюда». И тогда он встанет, запихнёт свои писчебумажные принадлежности в рюкзак и поспешно свалит.
– Вы понимаете, что меня хотят посадить? – спросил Денис. Не зло, не с упрёком – скорее устало, как спрашивают о погоде, когда дождь идёт уже третью неделю и нет надежды на солнце.
Корсак заморгал. Его серые глаза стали ещё больше, ещё круглее. Он явно не ожидал такого прямого вопроса. Или ожидал, но надеялся, что Денис скажет что-то другое – что он невиновен, его оклеветали, всё это ошибка. Ну, или что там говорят подозреваемые в таких случаях? Пытаются рассказать о своей горькой судьбине и о том, как их жестоко оклеветали.
А Жигунов сказал именно то, что было на самом деле: его хотят посадить. И это было не подозрение, а факт, который Корсак, наверное, уже прочитал в материалах дела, когда листал их вчера ночью, сидя на кухне в своей съёмной квартире, где на столе стояла кружка с недопитой сладкой газировкой.
– Я… я собираюсь сделать всё возможное, чтобы защитить ваши права, – сказал он. Голос его дрожал уже совсем явно, и это невозможно было скрыть ни поправлением очков, ни попыткой сесть ровнее. – Я буду работать над вашим делом. Изучу все материалы. Найду свидетелей.
– Вы уже читали дело? – спросил Денис.
– Мне дали материалы вчера, – сказал Корсак. – Я читал всю ночь… – он запнулся, сглотнул, провёл языком по пересохшим губам, – и не всё понял. Судя по вашему личному делу, которое прислали из госпиталя, вы прекрасный хирург, имеете несколько государственных наград, участвовали в боевых операциях. Если верить этим документам… ой, простите, то есть, если следовать этим документам, то вы настоящий герой, – адвокат говорил быстро, тараторил, как будто боялся, что если замолчит, то Денис скажет: «Ты мне не нужен, иди отсюда». Слова наскакивали друг на друга, окончания проглатывались, дыхание сбивалось.
– Послушайте, адвокат, – устало произнёс Жигунов, когда в речи Эдуарда возникла пауза. – Вы понимаете, что мне грозит по этим статьям? – спросил Денис.
Корсак быстро, как будто марионетку дёргали за ниточку.
– Да, конечно, я всё понимаю. По совокупности тяжести содеянного вам грозит до десяти лет лишения свободы, – он произнёс это, как вызубренный урок. Видимо, в самом деле готовился, повторял про себя по дороге сюда, пока добирался на общественном транспорте.
– Десять лет, – задумчиво повторил Денис. – Вы можете мне помочь?
Корсак поднял голову. В его глазах не было уверенности. У него напрочь отсутствовал опыт в подобных делах. Не имелось и той спокойной силы, которой обладают старые адвокаты, повидавшие за годы практики много уголовных дел. Но вместо этого Гардемарин заметил в его глазах что-то другое. Кажется, это было упрямство и желание доказать самому себе и окружающим, что не зря он учился. А ещё там был страх перед первой неудачей. И ещё что-то, похожее на обиду – на себя, на неопытность и на то, что не может найти нужные слова и убедить подзащитного в том, что справится.
– Я сделаю всё, что смогу, – сказал он. – Уже направил запрос в больницу, где лежал ваш сын. Мне пришлют его карту, где будет сказано, почему ваш сын в тот момент, когда вы покинули часть, находился в реанимации. Это станет смягчающим обстоятельством. Я подам ходатайство о приобщении этих документов к делу. Ещё планирую пообщаться с вашими коллегами, докторами Соболевым, Прошиной, Бушмариным, старшей медсестрой Петраковой. Попрошу их дать показания. Изучу папку Багрицкого – всю, до последней бумажки. Найду в ней ошибки. Уверен, что они там обязательно найдутся.
Он говорил, и постепенно голос становился твёрже. Исчезли дрожь и растерянность. Он Корсак даже сел прямее, хотя пиджак всё равно висел мешком, а галстук по-прежнему торчал вбок. Очки съехали на самый кончик носа, но он не поправлял их – видимо, забыл. В глазах адвоката загорелся какой-то слабый огонёк, которого Денис не заметил в первые минуты.
– Вы не боитесь? – спросил Денис. – Такое дело. Следователь – подполковник Глухов. Раньше мной занимался такой матерый волк, как подполковник Багрицкий. Он там много разного накопал. А вы – вчерашний студент.
Эдуард помолчал. Потом снял очки, положил их на стол, посмотрел на Дениса – не испуганно теперь, а серьёзно. В его взгляде проступило что-то взрослое, что доктор не ожидал в нём увидеть.
– Если честно, то не стану от вас скрывать, Денис Владимирович, – сказал он. – Мне очень страшно. Но в этом деле кто-то должен быть адвокатом. Если не я, придёт другой. Может быть, старше и опытнее. Или такой же, как я. А может так случиться, что на моём месте окажется кто-то равнодушный, которому ваша судьба безразлична. Я не знаю. Всё, что мне известно, так это то, что я намерен вас защищать и доказать вашу невиновность.
Денис смотрел на него и думал, когда-то сам был молодым хирургом, который боялся первой операции. Руки и голос дрожали, он по нескольку раз проверял каждое своё действие. А потом постепенно пришёл опыт, и страх ушёл. Не сказать, чтобы полностью, но практически растворился.
– Ладно, – сказал он. – Давайте работать.
Корсак выдохнул. Он раскрыл свой ежедневник на первой странице и приготовился записывать.
– Рассказывайте всё, – сказал он. – С самого начала. Про госпиталь, про вашу работу, про то, как вы уехали. Не пропускайте деталей.
Денис начал рассказывать. Говорил долго – больше часа. Корсак слушал внимательно, не перебивая. Иногда задавал вопросы – короткие, по делу. Где именно происходили те или иные события. Кто ещё присутствовал. Какие документы подписывал Денис. Записывал быстро, но почерк у него был мелким, аккуратным, почти каллиграфическим – совсем не таким, как у врачей. Жигунов успел заметить, что Корсак пишет с нажимом, продавливая бумагу. «Отличником был, наверное. Обычно они настолько упорны, когда делают конспекты. Вообще забавный молодой человек. Нынешние предпочитают клавиатуры и экраны. А этот вон как в ручку вцепился», – подумал хирург.
Когда Денис закончил, Корсак отложил ручку, снял очки, протёр их краем рубашки – небрежно, в два движения, – и снова надел. Время свидания истекло. Дверь открылась, и вошёл прапорщик. Корсак убрал свои вещи в рюкзак.
– Я приду завтра, – сказал он, поднимаясь. – Мне нужно ещё раз посмотреть материалы дела. И я подам ходатайство о том, чтобы вам изменили меру пресечения на подписку о невыезде. Если не получится, то хотя бы на домашний арест.
– Вы уверены, что справитесь? – спросил Денис.
Корсак посмотрел на него и честно ответил:
– Нет. Но я буду пытаться. До свидания, Денис Владимирович.
– Удачи.
Прапорщик подошёл к Жигунову, приказал выходить. В камере доктор устало сел на кровать, обхватил голову руками и замер.
– Паршиво, – сказал в пустоту камеры, – когда твоя жизнь зависит от того, кто боится сильнее тебя. От какого-то мальчишки с дипломом. Интересно, кто же это так со мной постарался?
Но внутри, где-то глубоко, в том месте, которое отвечает за надежду, зажглась маленькая и слабая точка света.