Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 104
После того как доктор Званцева отказалась передать Анну свекрови, а Данила, привлечённый шумом, вошёл в спальню и застал обеих женщин в состоянии открытой конфронтации, в доме воцарилось то особенное напряжение, которое возникает только тогда, когда конфликт достиг своей высшей точки и ни одна из сторон не готова ни к примирению, ни к дальнейшей эскалации, но и оставаться в этой точке невозможно, потому что ситуация подобна натянутой струне, которая вот-вот лопнет.
Валентина Павловна тогда не стала дожидаться продолжения разговора. Она с видом оскорблённой невинности («Хотела как лучшее, получилось, как всегда») вышла из спальни, прошла на кухню, налила себе воды дрожащими руками и после закрылась в своей комнате. Этот уход не был похож на ставшие уже привычными для домочадцев демонстративные уходы с хлопаньем двери и громкими всхлипываниями. Напротив, он оказался тихим, почти незаметным, как будто она вдруг поняла, что проиграла этот раунд, и ей нужно время, чтобы перегруппироваться и придумать новую тактику.
Данила, оставшись в спальне с женой и дочерью, не знал, что делать. Он видел, как побледнело лицо Марии, как дрожат её руки, прижимающие Анну к груди, и как смотрит на него дочка, ещё не понимающая, что происходит, но уже чувствующая, что мир вокруг неё становится враждебным, а единственный человек, который может её защитить, – это мать, которую сейчас трясёт от гнева и обиды.
– Ты как? – спросил Береговой, хотя ответ был очевиден.
– Я в порядке, – ответила доктор Званцева, хотя ни она сама, ни он не верили в этот ответ. – А вот что было бы, если бы ты не пришёл, не знаю. Она не уходила, Даня. Сказала ей вернуться в свою комнату, так нет, стояла и смотрела на меня. А ещё протягивала руки к Анечке. Ждала, наверное, когда я сдамся.
– Поверь, милая, она и не хотела ничего плохого.
– А что она хотела? Показать, что главная в доме? Или продемонстрировать, что моё мнение ничего не значит. А может, доказать, что ей лучше известно, что нужно моему ребёнку? Ну, говори.
Данила молчал, потому что не мог ответить на эти вопросы. Он сам задавал их себе каждый день и каждый день не находил ответа, и это незнание давило на мозги, потому что лишало возможности действовать решительно и заставляло метаться между двумя женщинами, каждая из которых требовала от него верности только ей. «Это хорошо, что дочка ещё маленькая. А когда подрастёт, мне придётся метаться меж трёх огней?» – горестно рассуждал доктор.
Вечером того же дня, когда Анна наконец уснула после долгих часов плача и беспокойства, Данила снова постучался к матери, и на этот раз она открыла сразу, будто ждала его за дверью, прислушиваясь к шагам в коридоре.
– Мам, – сказал он, входя и усаживаясь на стул у окна, потому что располагаться на кровати, где сидела мать, ему казалось неправильным – это было бы жестом близости, которой он сейчас не чувствовал. К тому же она с раннего детства его воспитывала в том духе, что сидеть на кровати – это моветон. – Ты должна объяснить мне, что произошло.
– Ничего не произошло, – ответила Валентина Павловна, и её голос был ровным, почти безжизненным, как у человека, который уже пережил все возможные эмоции и теперь существует в режиме энергосбережения, расходуя слова только по самому строгому необходимости. – Я хотела помочь. Маша не дала. Ты пришёл. Всё.
– Ты вошла к ним без стука.
– Дверь была открыта.
– Ты не ушла, когда она попросила.
– Я думала, она передумает. Анна плакала. Я слышала это из коридора. Не могла стоять и слушать, как ребёнок мучается, когда могу его успокоить.
Данила посмотрел на мать, и в его взгляде было что-то новое, то, чего Валентина Павловна никогда раньше в нём не замечала – не гнев, не обиду, даже не усталость, а какое-то холодное, почти клиническое отстранение, как будто он смотрел на неё не как на родного человека, а как на пациента, у которого нужно диагностировать заболевание.
– Я скажу тебе одну вещь, мам, – начал он. – И ты должна меня выслушать, не перебивая. Если ты ещё раз войдёшь в спальню без стука, если ты ещё раз попробуешь взять Анечку без разрешения Маши, если ты ещё раз сделаешь что-то, что заставит мою жену бояться за свою дочь – ты уедешь в тот же день. Я сам отвезу тебя в Мурино. Прямо сейчас ты, мама, должна понять одну простую вещь. Это не попытка с тобой договориться, а уведомление.
Валентина Павловна открыла рот, чтобы что-то сказать – наверное, что-то про свои права бабушки, что она старше и опытнее, и вместо того, чтобы прислушиваться к её советам, пытаются выгнать из дома, в котором она пытается помочь… Сын поднял руку, и она не произнесла ни звука, потому что в этом жесте было что-то от того мальчика, которого она учила не перебивать старших, только теперь старшим был он, а она оказалась в роли воспитуемого ребёнка.
– Повторяю. Это не обсуждается, – сказал Данила. – Это не компромисс и не договорённость, а единственное условие, при котором ты остаёшься в этом доме. Принимаешь? Живёшь с нами. Не принимаешь – я собираю твои вещи и отвожу в Мурино.
После этих слов, ничего не добавив, доктор Береговой встал и вышел, не дождавшись ответа. Этот его жест походил на уход матери из спальни – тихий, без лишних слов, но гораздо более страшный, потому что означал: терпение сына закончилось, в следующий раз он действительно сделает то, что обещал.
Валентина Павловна осталась одна и долго сидела неподвижно, глядя в закрытую дверь, за которой только что исчез её сын, который теперь казался ей чужим человеком, потому что выбрал не ту сторону. Она не плакала – слёзы кончились ещё в тот момент, когда поняла, что проиграла эту битву, и теперь нужно было придумать, как выиграть войну. В том, что это именно война, Валентина Павловна больше не сомневалась.
Ночь прошла спокойно. Настолько спокойно, что доктор Званцева, ожидавшая от свекрови какой-нибудь ответной акции, несколько раз просыпалась и прислушивалась к звукам за дверью, но в доме было тихо, и эта тишина эта казалась пострашнее театральных рыданий и причитаний. От них, по крайней мере, знаешь, чего ждать.
Утром Валентина Павловна вышла к завтраку позже обычного – около десяти, когда Данила уже уехал на работу, а доктор Званцева успела покормить Анну, переодеть её и уложить в переноску на кухне, чтобы самой иметь возможность сначала позавтракать, а затем начать готовить. Малышка мирно рассматривала свои кулачки, покачиваясь в такт каким-то своим, только ей ведомым ритмам.
– Доброе утро, – сказала свекровь, проходя к столу и садясь напротив невестки.
– Доброе, – ответила доктор Званцева, не поднимая головы от чашки с чаем.
На несколько минут в кухне воцарилось молчание, которое нельзя было назвать мирным, но и враждебным оно тоже не было – скорее выжидательным, похожим на ту паузу, которую делают шахматисты перед тем, как сделать решающий ход, от которого зависит исход всей партии.
– Маша, – сказала наконец Валентина Павловна. – Я хочу перед тобой извиниться за своё поведение.
Доктор Званцева подняла голову и посмотрела на свекровь, пытаясь определить по выражению, насколько искренни эти слова, но лицо Валентины Павловны было непроницаемым, как маска, которую надевают актёры, когда играют роль, не имеющую ничего общего с их истинными чувствами.
– За что именно? – спросила она, потому что слово «извиниться» могло означать всё что угодно – от формальной вежливости до глубокого раскаяния, и ей нужно было понять, с чем именно она имеет дело.
– За вчерашнее, – ответила Валентина Павловна. – Я вошла без стука; не ушла, когда ты попросила; протянула руки к Анне и хотела её забрать, – перечислила свекровь. – Признаюсь, это было неправильно. Я понимаю это теперь. Даня мне объяснил.
Последняя фраза была ключевой – «Даня мне объяснил» означало, что извинения приносятся не потому, что Валентина Павловна действительно осознала свою неправоту, а поскольку сын поставил ультиматум, и мать вынуждена подчиниться, чтобы не потерять возможность находиться рядом с внучкой.
– Я принимаю ваши извинения, – сказала доктор Званцева, потому что отказ означал бы новый виток конфликта, которого она не хотела, хотя и понимала, что эти извинения ничего не стоят и в следующий раз, когда представится удобный случай, свекровь снова попытается нарушить её границы. В душе, однако, теплилась маленькая надежда, что этого не случится. Ну вот буквально крошечная.
Валентина Павловна кивнула и взялась за чашку, и в этом жесте было столько достоинства, что доктор Званцева на секунду почувствовала себя не хозяйкой дома, принимающей извинения от провинившейся гостьи, а подчинённой, которой снизошли до разговора после того, как она нагрубила начальству.
Остаток дня прошёл в настороженном перемирии – Валентина Павловна помогала по хозяйству, не лезла с советами, не пыталась взять Анну на руки без спроса и даже спросила у невестки разрешения погулять с девочкой во дворе, получила его и гуляла ровно полчаса, после чего вернулась и отчиталась, как выполнивший приказ солдат.
Данила, вернувшись с работы, застал женщин на кухне – они пили чай и о чём-то разговаривали, и хотя в их голосах не было тепла, но глава семьи не заметил и того напряжения, которое обычно сопровождало их совместное пребывание в одной комнате. Он чуть не поверил, что чудо случилось: мать и жена наконец нашли общий язык и война, которая разрывала его на части, закончилась, не успев толком начаться.
Но чуда не случилось. На следующее утро, когда Данила уехал в клинику, а Анна уснула после кормления, доктор Званцева прилегла рядом с дочкой, чтобы отдохнуть хотя бы полчаса, потому что ночь опять была беспокойной – девочка плакала, её мучили колики в животике, потом не хотела спать, и Мария чувствовала себя выжатым лимоном.
Она не слышала, как Валентина Павловна вышла из своей комнаты, прошла по коридору, остановилась у двери спальни, прислушиваясь к дыханию спящих – внучки и её матери. Доктор Званцева не заметила, как свекровь осторожно открыла дверь, вошла внутрь и подошла сначала к кроватке, в которой лежала Анна, а потом к кровати, на которой спала Мария, и долго стояла там, глядя на невестку, прежде чем решилась на то, что задумала.
Когда доктор Званцева проснулась, малышки в кроватке не было. Она села на кровати, обводя глазами комнату, не понимая, спит ещё или уже проснулась, потому что дочка не могла исчезнуть сама – ребёнок в таком раннем возрасте не умеет ни ползать, ни ходить, ни даже переворачиваться со спинки на животик, а значит, кто-то взял её на руки и унёс, пока она спала.
Внутри Марии взметнулась буря ужаса. Она выбежала в коридор, потом на кухню, в гостиную, промчалась по другим комнатам, – везде было пусто. Уже хотела бежать к комнате свекрови, когда увидела на столе записку, написанную крупным ровным почерком Валентины Павловны.
«Маша, мы с Аней гуляем. Не волнуйся. Я взяла ключи, закрою дверь. Вернёмся через час».
Доктор Званцева проверила вешалку в прихожей – ключи висели на месте. Валентина Павловна вышла с Анной на руках, не закрыв дверь, и теперь дом стоял открытым для кого угодно, а дочка, её маленькая беспомощная девочка, находилась неизвестно где с женщиной, которая вчера клялась в мире и приносила извинения, а сегодня утащила ребёнка, не спросив разрешения и не убедившись, что мать проснулась и знает, где её дочь.
Она схватила телефон и набрала номер Данилы, но он не ответил. Набрала снова, и муж сбросил вызов, потому что, наверное, был занят пациентом. Мария написала ему сообщение: «Твоя мать увела Анну без спроса. Я не знаю, где они. Я вызываю полицию». И только после этого, когда пальцы уже набирали заветные три цифры, а ответа от супруга так и не последовало, она услышала, как во дворе скрипнула калитка.
Валентина Павловна вошла в дом спокойная, с Анной на руках, и улыбнулась невестке, как будто ничего не произошло.
– А мы уже вернулись, – сказала она. – Ты чего такая бледная? Я же написала, что мы гуляем.
– Вы не имели права, – сказала доктор Званцева, и голос её дрожал от гнева и страха, которые она не могла больше сдерживать, потому что этот страх был не за себя – она привыкла к опасностям, они сопровождали её каждый день на работе в отделении неотложной помощи, – а за маленькую беспомощную Анну, которая не могла ни позвать на помощь, ни сказать, что ей страшно, ни даже заплакать так, чтобы её услышали соседи, учитывая здешние расстояния и малолюдье. – Вы не имели права брать моего ребёнка без моего разрешения. Вы не должны были уходить, когда я спала. А ещё вы оставили дверь незапертой. Это не прогулка была, Валентина Павловна, а похищение.
– Похищение? – Валентина Павловна искренне удивилась, и её чувство было настолько натуральным, что доктор Званцева на секунду усомнилась в своей правоте. – Я бабушка. Гуляла со своей внучкой во дворе, потом мы прошлись до конца улицы и обратно. Какое похищение? Ты преувеличиваешь, Маша. Ты всегда…
– Вы ушли без ключей, – сказала доктор Званцева, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело от ярости. – Входная дверь и калитка были не заперты. Любой мог зайти. Вы не оставили записки на видном месте – я нашла её случайно, когда уже обыскала весь дом и собралась звонить в полицию. Не ответили на мои звонки – у вас не было телефона, вы его забыли. Я проснулась – и моей дочери нет рядом. Понимаете? Проснулась, а ребёнка нет в кроватке. Я не знала, где она и с кем, что с ней. Я не знала, вернётся ли она вообще!
– Ты спишь слишком чутко, – ответила Валентина Павловна, и в её голосе прозвучала та самая нотка превосходства, которая всегда выводила доктора Званцеву из себя. – Думала, ты проснёшься, когда буду уходить. Я же не кралась, нормально ходила. Если ты не проснулась – это твоя проблема.
Она протянула Анну доктору Званцевой, и та взяла дочку, прижала к себе, чувствуя, как бьётся маленькое сердечко, и как малышка спокойно спит, не подозревая, что только что стала причиной очередного скандала в этом доме.
– Вы перешли все границы, – сказала доктор Званцева, понижая голос до шёпота, потому что Анна начала ворочаться у неё на руках, и она не хотела, чтобы дочка проснулась и увидела то, что сейчас происходило на кухне. – Вчера вы извинялись и обещали, что ничего подобного не повторится. Сегодня сделали то же самое, только хуже. Украли моего ребёнка.
– Я не крала, – Валентина Павловна тоже понизила голос, и они заговорили почти шёпотом, два врага, сражающиеся в полной тишине, чтобы не разбудить ребёнка, который был главным призом в этой войне. – Я гуляла с внучкой. Ты дала мне разрешение на прогулку вчера. Я подумала, что оно действует и сегодня.
– Вы подумали и не спросили. Не убедились, что я проснулась. Хотели меня напугать до чёртиков, и чтобы я почувствовала себя беспомощной. Желали показать, что можете забрать мою дочь в любой момент, и я ничего не смогу с этим сделать. Верно?!
Валентина Павловна молчала, поджав губы. Неприятно было осознавать, что невестка попала в самую точку, и все оправдания про «я думала, ты проснёшься» и «я же бабушка» были не более чем дымовой завесой, за которой скрывался настоящий, чудовищный по своей жестокости план – заставить доктора Званцеву чувствовать себя плохой матерью, которая не контролирует собственного ребёнка.
– Я вызову полицию, – сказала доктор Званцева. – Если это повторится ещё раз, сделаю так и напишу на вас заявление. И мне всё равно, что скажет Данила, вы или соседи. Я не собираюсь жить в страхе и бояться каждый раз, проснувшись, не увидеть рядом своего ребёнка.
– Ты не посмеешь, – сказала Валентина Павловна, и в её голосе впервые прозвучал страх, так как поняла: невестка говорит серьёзно и полиция – не пустые слова, а реальность, в которой у неё, бывшей заведующей детским садом Валентины Павловны Береговой, не будет никаких привилегий и никаких скидок на бабушкин статус.
– Посмею, – ответила доктор Званцева. – И вы это знаете. Поэтому больше никогда не делайте этого. Никогда. Даже если я буду спать, дверь окажется открыта и Анна станет плакать. Вы не берёте ребёнка без спроса. Даже если это ваша внучка, и вы считаете, что так правильно. Ни-ког-да!
Валентина Павловна повернулась и вышла из кухни, и в этот раз не закрыла дверь в свою комнату – оставила её открытой, и доктор Званцева слышала, как свекровь ходит из угла в угол, тяжело дышит, иногда останавливается и, наверное, смотрит в окно, за которым ничего не меняется – тот же поселок, те же дома, та же жизнь, в которой она когда-то была нужна и важна, а теперь, как ей казалось, стала обузой, от которой хотят избавиться при первой возможности.
Данила приехал через час, прочитав сообщение жены. Он влетел в дом, не разуваясь, и увидел жену на кухне – она сидела с Анной и смотрела в одну точку, и лицо её было белым, как бумага, на которой ещё ничего не написано, но уже угадывается будущая трагедия.
– Где мама? – спросил он.
– В своей комнате, – ответила доктор Званцева. – Анна в порядке. Я тоже. Всё кончилось хорошо.
– Что значит «хорошо»? Ты написала про полицию! Что случилось? Я не понял из сообщения. Она опять пыталась забрать нашу дочь?
– Хуже, – сказала доктор Званцева. – Взяла Анечку, пока я спала и ушла с ней гулять. Не заперла дверь и калитку, не взяла телефон. Оставила записку на столе. Я проснулась – Анны нет. Обыскала весь дом, собралась звонить в полицию. В этот момент она вернулась.
Данила сел на стул и закрыл лицо руками. В этом жесте было столько отчаяния, что Званцевой стало его жаль, несмотря на всё случившееся, что и муж мог предотвратить эту ситуацию, если бы не пытался быть хорошим и для матери, и для жены одновременно.
– Я поговорю с ней, – сказал он, и это были те же слова, которые Данила произносил каждый раз после очередного скандала, а потом снова ничего не менялось, поскольку беседы с Валентиной Павловной оказывались общением со стеной.
– Бесполезно, – ответила доктор Званцева. – Она не слышит никого, кроме себя. Она больна своей любовью к тебе, и это неизлечимо. Ты можешь разговаривать с ней сколько угодно. Ставить условия, угрожать. Она будет делать по-своему, потому что уверена: ты никогда не выполнишь свои угрозы. И она права, да? Ты не выгонишь её. Не сможешь, потому что она – твоя мать.
Данила поднял голову, и в его глазах стояли слёзы – не те, которые льются от боли или обиды, а те, которые появляются от бессилия, когда понимаешь, что не можешь изменить ситуацию, даже если очень хочешь, потому что обстоятельства сильнее.
– Не знаю, что делать, – сказал он.
– Я знаю, – ответила доктор Званцева. – Но ты не готов это услышать и принять. Поэтому давай просто переживём этот день. А завтра будет завтра.
В комнате на первом этаже Валентина Павловна сидела на кровати и сжимала в руках фотографию мужа – того самого, который умер пять лет назад и который, если бы был жив, возможно, смог бы остановить её, объяснить, что сын вырос и у него своя семья, которую нельзя разрушать ради сохранения иллюзии собственной значимости. Но увы…
Она не плакала и думала о том, что сделает завтра, и в её голове рождался новый план, более хитрый, более изощрённый, чем все предыдущие, потому что теперь знала: невестка не сдастся без боя, а значит, война продолжается, и в ней победит только один.