Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 102
Суббота выдалась на редкость ясной для Петербурга – солнце, пробивавшееся сквозь высокие облака, заливало Загородный проспект мягким светом, который в этих старых петербургских кварталах всегда кажется каким-то особенно чистым и прозрачным, словно время здесь течёт иначе, чем в спальных районах на окраинах. Ерофей приехал за сорок минут до назначенного времени – привычка, въевшаяся в кровь за годы работы, когда опоздание на минуту могло стоить жизни, хотя сегодняшняя встреча не предполагала никаких рисков, по крайней мере видимых. Призрак высадил его в конце улицы, чтобы не светить машину перед музеем, и уехал искать парковку неподалёку, оставив Ерофея одного на тротуаре, где пахло мокрым асфальтом и начинающей зеленеть листвой старых лип.
Музей-квартира Римского-Корсакова располагался в доме, который помнил самого композитора – не новодел, не стилизация, а подлинные стены, помнившие шаги великого музыканта, его руку на перилах лестницы, его взгляд из окна на Загородный проспект, который полтора века назад выглядел совсем иначе, но сохранил ту же удивительную атмосферу неторопливого достоинства. Ерофей подошёл к дверям за десять минут до трёх, встал у входа и принялся ждать, разглядывая прохожих и думая о том, что сегодняшний день может стать либо началом чего-то важного, либо концом всех надежд на сближение со Стеллой, потому что слишком многое зависело от того, каким образом она воспримет его приглашение – как искренний жест человека, которому интересна её душа, или как ещё одну попытку вторжения в её тщательно огороженный внутренний мир.
Девушка появилась ровно в три часа – не раньше и не позже, с той пунктуальностью, которая выдавала в ней человека или военного, или привыкшего жить по расписанию, где каждая минута имеет свою цену. На Стелле было тёмно-синее пальто, шёлковый шарф и аккуратная сумка через плечо, а волосы, сегодня распущенные, мягко обрамляли лицо, делая её моложе и уязвимее, чем в бассейне, где она всегда казалась Ерофею несгибаемой и отстранённой. Увидев его, она чуть замедлила шаг, но не остановилась – подошла, остановилась напротив и посмотрела внимательно, словно проверяя, не обмануло ли её утреннее решение прийти на эту встречу.
– Здравствуйте, Дмитрий, – сказала она, и в её голосе Ерофей уловил ту же лёгкую настороженность, что и в коридоре бассейна, но теперь к ней примешивалось что-то ещё – может быть, любопытство, а может быть, надежда, которую она сама себе боялась признать.
– Здравствуйте, Стелла, – ответил Ерофей, и улыбка его была спокойной и доброй, без тени того внутреннего напряжения, которое он на самом деле испытывал. – Спасибо, что пришли. Я боялся, что вы передумаете.
– Передумывать – это не про меня, – сказала она, и в этих словах прозвучала та самая жёсткость, которую Ерофей заметил в ней с первой встречи – качество человека, привыкшего принимать решения и не отступать от них, даже если потом оказывается, что выбор был ошибочным. – Если я обещала прийти, значит, приду.
Они вошли в подъезд, где их встретила тишина старых стен, и Ерофей купил два билета в маленькой кассе, расположенной в бывшей прихожей, где когда-то раздевалась прислуга и где до сих пор пахло старым деревом и воском. Экскурсовод – женщина лет шестидесяти с тихим голосом и внимательными глазами – предложила им присоединиться к небольшой группе, но Ерофей вежливо отказался, сказав, что они хотели бы пройти сами, и женщина, взглянув на Стеллу, что-то поняла по её лицу и молча кивнула, вручив им буклеты и позволив идти без сопровождения.
Квартира оказалась именно такой, какой Ерофей её запомнил – не музей в привычном смысле, с витринами и табличками «руками не трогать», а настоящий дом, где каждая вещь стояла на своём месте, потому что здесь когда-то жили люди, а не экспонаты. Тёмный рояль в гостиной, на котором Римский-Корсаков сочинял свои оперы, стоял открытым, и казалось, что стоит только сесть за него и коснуться клавиш, как зазвучит музыка, которую слышали эти стены больше ста лет назад. Старинные часы с маятником неторопливо отсчитывали секунды, и их равномерное тиканье создавало ту самую звонкую тишину, о которой Ерофей говорил Стелле в коридоре бассейна.
Стелла ходила по комнатам медленно, почти благоговейно, останавливаясь у каждого предмета, словно пыталась впитать в себя атмосферу этого места. Она провела пальцами по полированной крышке рояля, но не нажала на клавиши – просто прикоснулась, и Ерофей увидел, как дрогнули её ресницы. Долго стояла у книжного шкафа с нотами, где хранились прижизненные издания партитур, и Ерофей не мешал ей, не задавал вопросов, не пытался заговорить – он просто был рядом, чувствуя, что в этом молчании они понимают друг друга лучше, чем в любых разговорах.
– Это удивительное место, – сказала Стелла наконец, когда они вышли в маленькую столовую с круглым столом, накрытым скатертью, и старыми фотографиями на стенах. – Здесь чувствуешь себя не гостем, а… своим. Как будто тебя ждали.
– Я знаю, – тихо ответил Ерофей. – В этом городе вообще много таких мест. Их не найти в туристических проспектах, но они есть. Их нужно знать. Или чувствовать.
Стелла посмотрела на него долгим взглядом, и в её глазах промелькнуло что-то, чего Ерофей никак не ожидал – ещё не благодарность, но что-то очень близкое к признанию: ты не чужой, поскольку понимаешь, ты из тех, кто чувствует этот город так же, как я. Она не сказала этого вслух, но Ерофей прочитал по лицу девушки и по тому, как расслабились её плечи, как она перестала держать сумку перед собой, словно щит.
– Откуда вы знаете про это место? – спросила она, когда они вышли из квартиры и оказались на улице.
– Мама водила меня сюда, когда я учился в восьмом классе, – сказал Ерофей, и это была чистая правда, которую он не собирался скрывать. – Она любила Римского-Корсакова. Особенно «Садко». Говорила, что в музыке этого композитора слышно море – не бушующее, не штормовое, а глубокое, спокойное, такое, которое хранит тайны.
Стелла кивнула, и Ерофей увидел, как её лицо стало мягче – может быть, потому что он заговорил о матери, и это сделало его в её глазах более живым и настоящим, чем любые слова о работе и командировках.
– Моя мама тоже любит классику, – сказала Стелла, и в её голосе впервые прозвучало что-то личное, не защитное, не отстранённое. – Она не музыкант, нет, она экономист, но у неё отличный слух. Она в юности могла прослушать симфонию один раз и потом напеть основные темы. Я этого никогда не умела, хотя училась в музыкальной школе.
Ерофей не стал задавать вопросов о матери – не сейчас, не в первый раз, когда между ними только начала устанавливаться та хрупкая нить доверия, которую так легко порвать неосторожным словом или излишним любопытством. Они пошли по Загородному проспекту в сторону Владимирской площади, и разговор их перетекал с темы на тему легко и естественно, без тех неловких пауз, которые обычно сопровождают первое свидание двух малознакомых людей. Стелла оказалась удивительно интересным собеседником, когда переставала защищаться и закрываться – она много знала об архитектуре Петербурга, о его истории, о тех скрытых уголках, которые туристы никогда не увидят, и Ерофей слушал её с искренним удовольствием, потому что она говорила о городе так, как это могут лишь те, кто родился и вырос здесь, кто впитал атмосферу северной столицы с молоком матери.
Они расстались у станции метро «Владимирская», и Стелла, прежде чем уйти, сказала:
– Спасибо вам, Дмитрий. Это был хороший день.
– Он ещё не закончился, – ответил Ерофей. – Но если вы устали, я не буду настаивать.
– Немного устала, – призналась она. – Но это приятная усталость.
Ерофей смотрел, как она уходит, как её тёмно-синее пальто мелькает в толпе, и чувствовал, что внутри него медленно затягивается какая-то старая рана, о существовании которой он и не подозревал до встречи с этой удивительной женщиной.
Призрак ждал в машине на углу, как было условлено, – всё то время, пока его шеф прогуливался с девушкой, он неотступно следовал за ними, – и Ерофей сел на пассажирское сиденье, не говоря ни слова. Только когда они отъехали достаточно далеко, чтобы Стелла не могла их случайно увидеть, он сказал:
– Нужно найти информацию о матери Стеллы Беловой. Всё, что касается здоровья. Диагнозы, лекарства, врачей. Особенно лекарства, которые ей прописаны.
– Хакер? – спросил Призрак коротко.
– Хакер, – кивнул Ерофей. – Но не только. Нужно будет съездить в больницу, где она лежала. Узнать, какие препараты она принимает. Возможно, достать медицинскую карту. Или пусть попробует сделать это через интернет.
Призрак повернул голову и посмотрел на Ерофея с тем странным выражением, которое появлялось на его лице, когда он пытался понять логику шефа, но не мог её уловить.
– Зачем тебе это? – спросил он прямо, без обиняков. – Ты же должен вербовать её, а не лечить её мать.
– Вербовка начинается с доверия, – ответил Ерофей, глядя в окно на проплывающие мимо дома. – А доверие легче всего завоевать через помощь близким. Если я сделаю что-то для её матери, она будет мне благодарна. А благодарность – это первый шаг к открытости.
Призрак помолчал, переваривая услышанное, потом кивнул и сосредоточился на вождении.
Через три дня Хакер прислал Ерофею файл с подробным медицинским отчётом, и Ерофей, открыв его в своей съёмной квартире, понял, что полученная информация была дороже любых денег. Мать Стеллы, Анна Владимировна Белова, 57 лет, страдает редким заболеванием сердца – гипертрофической кардиомиопатией с обструкцией выводного тракта левого желудочка. Болезнь эта, как следовало из медицинской карты, была наследственной и проявлялась постепенно: сначала одышка, потом боли в груди, потом приступы аритмии, которые могли закончиться внезапной остановкой сердца.
Врачи прописали Анне Владимировне несколько препаратов, но главным среди них было лекарство под названием «Пульсоприл-Ф», – уникальная разработка французских фармацевтов, которую в России было пока не достать. Препарат уже прошёл клинические испытания во Франции, доказав свою высокую эффективность, и там собирались в ближайшее время собирались начать его массовое производство. Только было непонятно, когда он окажется у нас в стране.
Хакер, который умудрился не только скопировать медицинскую карту из поликлиники на окраине Петербурга, куда была прикреплена Анна Владимировна, снабдил файл припиской: «Женщина принимает лекарства индийского производства, которые работают хуже и дают побочные эффекты. Оригинал нужен срочно – есть риск декомпенсации».
Ерофей перечитал этот отчёт три раза, запоминая детали, и позвонил Призраку.
– Нужно достать это лекарство, – сказал он, называя полное название препарата и дозировку. – Оригинал, французский. Найди каналы.
Призрак, который никогда не задавал лишних вопросов, спросил только:
– Сроки?
– Чем быстрее, тем лучше. Но в ближайшую неделю.
– Вероятно, это обойдётся вам в кругленькую сумму.
– Насчёт расходов не беспокойся, я их беру на себя.
Через пять дней Призрак положил на стол в съёмной квартире три запечатанные упаковки «Пульсоприла-Ф» с французскими надписями и голографическими наклейками. Ерофей взял одну, повертел в руках и удовлетворённо кивнул.
– Завтра суббота, – сказал он. – Я должен передать это ей лично.
– Как объяснишь, откуда у тебя лекарство? – спросил Призрак. – Главное, как дашь понять Стелле, что тебе известно о состоянии её матери? Она наверняка сильно встревожится твоей осведомлённостью.
– Не встревожится. Она вскользь упоминала, что у её матери больное сердце. Я скажу, что проконсультировался со знакомым кардиологом, и он назвал вот этот препарат. И что я не мог остаться в стороне, когда речь идёт о здоровье родного человека. Потому и решил помочь.
Призрак посмотрел на него долгим взглядом, в котором Ерофей прочитал не одобрение и не порицание, а что-то среднее – может быть, уважение к продуманной операции, а может быть, лёгкую тревогу за шефа, который слишком глубоко погружался в свою легенду.
– Ты уверен, что делаешь это ради вербовки? – неожиданно спросил Призрак.
Ерофей не ответил, потому что сам не знал ответа на этот вопрос.
В субботу утром он позвонил Стелле. Его сердце колотилось, когда он набирал номер, который Хакер добыл из той же больничной базы данных вместе с адресом и паспортными данными. Трубку сняли после третьего гудка.
– Стелла, это Дмитрий, – сказал он. – Извините, что беспокою в выходной. Я узнал от своих знакомых врачей о проблемах с поставками некоторых лекарств в городские аптеки. И мне пришло в голову… Возможно, это не моё дело, но я подумал, что вашей маме может требоваться что-то, что трудно достать. Если это так, я могу помочь.
Долгое молчание в трубке, такое долгое, что Ерофей уже начал бояться, что она сейчас прекратит разговор и больше никогда не захочет с ним общаться. Потом Стелла сказала:
– Откуда вы знаете про мою маму?
– Вы сами говорили в прошлую субботу, что она болеет, у неё проблемы с сердцем, – спокойно ответил Ерофей, хотя на самом деле она не говорила ему ничего конкретного, только упомянула. – Я не спрашивал подробностей, потому что не хотел казаться навязчивым. Но потом, когда разговаривал со своим знакомым кардиологом, он рассказал о проблеме с сердечными препаратами, многие из которых стали недоступны из-за санкций. И я подумал, вдруг это для вас актуально. Простите, если вмешиваюсь не в своё дело.
Стелла снова замолчала, и Ерофей слышал её дыхание – неровное, прерывистое, словно она пыталась справиться с эмоциями, которые захлестывали её.
– Моей маме нужно лекарство, которого нет в России, – сказала она наконец, и в её голосе прозвучала такая боль, что Ерофей на мгновение почувствовал себя мерзавцем, использующим чужое горе для своих целей.
– А вы не могли бы назвать этот препарат?
Девушка ответила.
– Раньше у нас в аптеках было это хорошее французское средство, но мы полгода не можем его достать. Мама принимает заменители, но они плохо работают. Врачи говорят, что если не наладить нормальную терапию, может случиться… – она не договорила.
– Какой срок годности у препарата? – спросил Ерофей деловым тоном, чтобы не дать ей утонуть в эмоциях.
– Два года. Но это не важно, потому что достать его невозможно. Мы уже обзвонили все аптеки, даже пытались заказать через интернет – но там или подделки, или таможня не пропускает.
– Это поразительно.
– Что именно?
– Давайте сделаем так. Если вы не будете против, я приеду к вам в два часа дня. Вы же никуда не собираетесь?
– Нет…
– Вот и замечательно. Называйте свой адрес.
Девушка продиктовала, и Деко поспешно попрощался, чтобы не дать ей возможность передумать.
В указанное время он стоял у подъезда на проспекте Ветеранов, держа в руках небольшой пакет с тремя упаковками «Пульсоприл-Ф», и ждал, когда Стелла выйдет. Она появилась через минуту – немного растрёпанная, в домашнем халате, накинутом поверх джинсов, без косметики, и в этот момент Ерофей увидел её настоящую, беззащитную, не скрывающуюся за броней собранности и контроля.
– Дмитрий Алексеевич, здравствуйте, – поздоровалась девушка.
– Здравствуйте, Стелла, вот, возьмите, пожалуйста, – и сунул в руки ей пакет.
– А что там? – немного напряжённо поинтересовалась она.
– Знакомый кардиолог передал мне одно новейшее лекарство. Там три упаковки, их хватит на полгода. важно только принимать чётко по схеме.
Стелла взяла пакет дрожащими руками, открыла его, достала одну упаковку и посмотрела на голографическую наклейку, на французские буквы, на срок годности, выбитый на картоне. Потом изумлённо положила препарат обратно и перевела взгляд на собеседника.
– Сколько я вам должна? – спросила она.
– Нисколько, – ответил Ерофей, и этот ответ был искренним, хотя кураторы выделили на это задание приличную сумму и расходы на препарат были заложены в бюджет операции. – Речь идёт о вашей маме. О самом близком и дорогом человеке. Это деньгами не оценить.
Стелла подняла на него глаза, и в них было столько благодарности, столько невысказанной боли и одновременно надежды, что Ерофей почувствовал, как у него перехватило горло.
– Вы даже не знаете меня, – сказала она тихо. – Мы виделись всего несколько раз. Почему вы…
– Потому что я знаю, что такое терять мать, – сказал Ерофей, и в этих словах была вся правда, которой он никогда ни с кем не делился. – И если могу помочь кому-то отсрочить эту потерю, помогу. Без всяких условий.
Стелла стояла перед ним, прижимая к груди пакет с лекарством, и была совершенно сбита с толку и растрогана до глубины души. Ерофей не знал, что делать в таких ситуациях – обнимать, утешать, говорить какие-то слова, – поэтому он просто стоял и смотрел на неё.
– Спасибо, – наконец сказала Стелла, и в этом спасибо было всё: и благодарность, и доверие, и та хрупкая нить, которая теперь связала их гораздо крепче, чем любые разговоры о музыке и филармонии. – Я никогда этого не забуду.
– Не нужно ничего помнить, – сказал Ерофей. – Просто дайте вашей маме лекарство. Кстати, я посмотрел, там на коробочках есть указание сайта производителя. Там можно найти инструкцию. Чтобы вы не пугались, этот препарат прошёл клинические испытания во Франции, там он узаконен, ну а пока дойдёт до нас, сами понимаете. И если понадобится ещё – скажите. У меня есть знакомые, которые могут достать.
Она кивнула, и в этом кивке Ерофей увидел не только согласие, но и то, что дверь, которую пытался открыть все эти дни, наконец-то распахнулась. Стелла Белова больше не была для него закрытым объектом, закованным в броню недоверия и осторожности. Она оказалась живым человеком, который испытывал мощные эмоции, держа в руках лекарство для больной матери.
Деко ушёл, не дожидаясь новых слов, не затягивая прощание, потому что понимал, что Стелле нужно побыть одной, осознать случившееся, успокоиться. Призрак ждал в машине за углом, и Ерофей сел на пассажирское сиденье, чувствуя странную пустоту внутри – не ту, которая бывает после выполнения задания, а более глубокую, словно только что переступил какую-то черту, за которой уже не было возврата к прежней жизни.
– Всё? – спросил Призрак коротко.
– Всё, – ответил Ерофей. – Теперь она моя.
Он сказал это вслух, но сам не был уверен, что имел в виду именно вербовку, а не что-то другое, более личное и пугающее.
Когда Ерофей через час зашёл на кураторский сайт, чтобы написать первый отчёт о прогрессе в отношениях со Стеллой Беловой, он долго сидел перед экраном, перебирая в голове события последних дней. Филармония, музей-квартира Римского-Корсакова, разговоры о музыке, а потом – лекарство для матери, слёзы благодарности, её тихое «спасибо», в котором слышалось нечто большее, чем просто вежливость. Он мог бы написать в отчёте, что установил с объектом доверительные отношения, использовав информацию о состоянии здоровья её матери для психологического воздействия, что заложил основу для дальнейшей вербовки. Всё это было правдой – формальной, отчётной, той правдой, которую ожидали увидеть кураторы.
Но была и другая правда, о которой Ерофей не мог написать ни в одном отчёте: глядя на лицо Стеллы, он вдруг отчётливо понял, что если бы его матери, давно ушедшей из-за рака, который врачи обнаружили слишком поздно, кто-то в своё время помог так же, как он помог сейчас Стелле, он был бы благодарен этому человеку до конца своих дней. И эта мысль пугала его гораздо больше, чем любая опасность, с которой сталкивался за годы своей работы.
Написал коротко: «Контакт установлен. Объект проявляет доверие. Работа продолжается». Нажал «отправить» и закрыл ноутбук, чувствуя, как внутри него медленно, но неуклонно растёт что-то, чему он не мог дать названия, но делающее его уязвимым и живым одновременно.