Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 100
Рабочий день тянулся медленно, словно больничный коридор во сне: как ни старайся дойти до конца, а пространство всё тянется и тянется. Пётр Андреевич уже третий раз за утро перепроверил карты пациентов, дважды обошёл палаты интенсивной терапии и даже успел поучаствовать в коротком совещании, которое Володарский проводил для ординаторов, а Звягинцева, как самого опытного хирурга отделения неотложной помощи, пригласил в качестве консультанта. Но несмотря на всю эту занятость мысли доктора были далеко от привычных больничных забот.
Он думал о предстоящем разговоре с Вишневской. Всю прошлую ночь, ворочаясь на узком диване в гостиной, где его присутствие теперь бывшая жена терпела скорее по привычке, чем по необходимости (она достаточно хорошо зарабатывала, чтобы обеспечивать себя и не нуждаться в мужской поддержке), Пётр Андреевич прокручивал в голове варианты. Как заговорить? С чего начать? Как убедить молодую женщину, которая всего два месяца назад переступила порог клиники имени Земского, согласиться на участие в деле, за которое можно получить не только благодарность, но и длительный тюремный срок?
К утру он так и не придумал идеального плана, но твёрдо решил: отступать некуда. Иван Валерьевич ждёт результатов, Смольков торопит со штатным расписанием, а без ассистента работать невозможно. Это патологоанатому хорошо. Если он ошибётся, то никто не заметит. Когда же изымаешь органы для трансплантации, то здесь малейшее отхождение от протоколов может закончиться нехорошо: объект придётся утилизировать, а это проблема. И если Вишневская откажется, придётся искать кого-то другого, а время уходит.
Но где взять другого? Молодых ординаторов он отмёл сразу – неопытны, болтливы, могут испугаться в самый ответственный момент. Медсестёр? Те слишком хорошо знают Володарского и Печерскую, могут невольно проболтаться. К тому же у них также недостаточно опыта в хирургии. У некоторых же его вообще нет. Ангелина Павловна была идеальным кандидатом: новая, ни с кем не сдружилась, к начальству не приближена, и при этом – квалифицированный терапевт, способная ассистировать даже не будучи хирургом.
Оставалось только одно – правильно подвести её к разговору.
Судьба сама подбросила Звягинцеву удобный случай. В тот день в отделение поступил пациент с тяжёлой почечной недостаточностью и сопутствующей полиорганной патологией. Мужчина лет пятидесяти пяти, строитель, который последние десять лет не обращался к врачам, а теперь оказался на грани жизни и смерти. Володарский назначил консилиум, но все понимали: шансов мало. Почки не работали, печень отказывала, сердце держалось на препаратах.
– Пётр Андреевич, вы не могли бы подключить Вишневскую к этому пациенту? – попросил Володарский, просматривая анализы. – Она терапевт грамотный, пусть посмотрит, может быть, что-то упущено по своей части. А заодно и опыта наберётся. Случай достаточно редкий.
Звягинцев кивнул и отправился в ординаторскую, где застал Ангелину Павловну за заполнением историй болезни. Она сидела за столом, склонившись над картами, и не сразу заметила его появление.
– Ангелина Павловна, – окликнул он негромко.
Врач подняла голову, и Пётр Андреевич в который раз отметил, как идёт ей рабочая обстановка. Вишневской было около тридцати пяти – возраст, когда женщина уже не девочка, но ещё не умудрённый опытом врач. Тёмные волосы собраны в хвост, из-под белого халата виднеется скромная, но дорогая блузка – как он успел заметить, у неё был тонкий вкус в одежде. Лицо живое, выразительное, с большими карими глазами, которые сейчас смотрели на него с лёгким недоумением.
– Пётр Андреевич? Вы ко мне? Что-то случилось?
– Ничего особенного, – ответил он, присаживаясь на стула напротив. – Володарский просил вас подключиться к одному тяжёлому пациенту в реанимации. Почка, печень, вдобавок старая сердечная недостаточность. Хотим, чтобы вы посмотрели его со стороны терапевтической – может быть, какой-то нюанс упустили.
– Конечно, – Вишневская отложила ручку и потянулась за фонендоскопом. – Сейчас закончу с этими картами и подойду.
– Я подожду, – сказал Звягинцев и, помолчав, добавил почти небрежно: – Вы, Ангелина Павловна, мне нравитесь. Всё больше и больше. Как коллега, разумеется. Хотя не могу не отметить и вашей женской привлекательности. Работаете без суеты, спокойно. Редкое качество в наше время.
Она чуть заметно смутилась – едва уловимая краска залила щёки, и Пётр Андреевич мысленно отметил эту реакцию. «Влюбчивая, одинокая, недавно развелась», – вспомнил он ту информацию, которую успел собрать о Вишневской благодаря медсёстрам. Кажется, информация подтверждалась.
– Спасибо, Пётр Андреевич, – сказала она, стараясь говорить ровно. – Приятно слышать. Честно говоря, я здесь ещё не совсем освоилась, и такое внимание… ну, в общем, спасибо.
Они вышли из ординаторской и пошли по длинному коридору к реанимационной палате. Шли не спеша, потому что торопиться было некуда – пациент всё равно находился в стабильно тяжёлом состоянии, и лишние минуты ничего не меняли.
– Ангелина Павловна, – начал Звягинцев, когда они миновали регистратуру и оказались в той части коридора, где никого не было, – позвольте поинтересоваться, и пусть мой вопрос не заденет ваших чувств, если вдруг покажется бестактным. На самом деле я не хочу вас обидеть. Вы давно работаете в медицине?
– Около двенадцати лет, – ответила она. – Я после ординатуры сразу пришла в терапевтическое отделение в областной больнице, потом работала в частной клинике. Здесь, в клинике Земского, всего второй месяц.
– И как вам у нас? Нравится?
Вишневская задумалась, словно подбирая слова.
– Коллектив хороший, – сказала она наконец. – Володарский – прекрасный руководитель, я слышала о нём ещё раньше. Да и вы, Пётр Андреевич, очень внимательны. Но… – она запнулась, – если честно, зарплата оставляет желать лучшего. Я не жалуюсь, но…
– Но жить на что-то надо, – закончил за неё Звягинцев. – Понимаю. Вы одна живёте?
– Да, – тихо ответила она, и в этом коротком слове прозвучало столько одиночества, что Петру Андреевичу даже стало неловко. Он решил не лезть в душу, но вопросов не оставил.
– А семья? Муж, дети?
Вишневская помолчала, потом сказала с горькой усмешкой:
– Муж теперь бывший. Мы развелись полгода назад. Детей нет, не сложилось. Так что, Пётр Андреевич, я теперь вольная птица – никому не должна, ни перед кем не отчитываюсь. Только вот… – она снова запнулась, – иногда вечером приходишь в пустую квартиру, и кажется, что стены вот-вот сомкнутся. У вас так не бывает?
– Бывает, – искренне ответил Звягинцев. – У меня тоже развод за плечами. Двадцать три года прожили, и – на тебе. Разошлись тихо, без скандалов, но от этого, знаете, не легче. Пустота. И ничего с ней не поделаешь. Правда, мы с супругой по-прежнему под одной крышей. Сами понимаете, решение жилищной проблемы в наши времена – дело тяжёлое.
Прошли ещё несколько шагов. Пётр Андреевич чувствовал, что момент настал – тот самый, упускать который нельзя. Они были вдвоём в пустом коридоре, никто их не слышал, и доверительная нота в разговоре уже прозвучала.
– Ангелина Павловна, – сказал он, понижая голос почти до шёпота, – я вам сейчас скажу странную вещь. Вы не пугайтесь сразу, а выслушайте.
Она остановилась и посмотрела на него с недоумением и лёгкой тревогой.
– Я слушаю, Пётр Андреевич.
– Вы работаете в нашем учреждении второй месяц. И, наверное, уже поняли, что официальная зарплата – это одно, а настоящие деньги – совсем другое. Есть способы зарабатывать больше, намного больше. Я не говорю о каких-то глупых схемах с поддельными рецептами или продажей лекарств строгой отчётности. Я имею в виду настоящую медицинскую работу, направленную на спасение человеческих жизней. Высокооплачиваемую. Но, – он выдержал паузу, – не совсем законную.
Вишневская подняла брови. Глаза её расширились, но страха в них не было – только удивление, смешанное с любопытством.
– Пётр Андреевич, вы меня пугаете, – сказала она тихо. – Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду, что у меня для вас есть одно интересное предложение врачебного характера. Очень хорошо оплачиваемое, но требующее полной конфиденциальности. Подробности я пока не могу раскрыть – только если вы согласитесь хотя бы выслушать их без предубеждения и, если решите отказаться, забудете о нашем разговоре, как о случайном.
Она молчала несколько секунд, и обоим врачам стало отчётливо слышно, как неподалёку, в палате интенсивной терапии, куда они направлялись, мерно гудит аппарат искусственной вентиляции лёгких – тот самый, что поддерживал жизнь в теле тяжёлого пациента.
– Я не знаю, что сказать, – наконец произнесла Ангелина Павловна. – Это неожиданно. И немного страшно.
– А вы не бойтесь, – мягко сказал Пётр Андреевич. – Я не злодей и не собираюсь делать ничего, что противоречит врачебной этике. Но иногда, знаете, обстоятельства сильнее нас. Особенно когда понимаешь, что до пенсии осталось пять лет, а накоплений – кот наплакал. Или когда возвращаешься вечером в квартиру и понимаешь, что кроме работы у тебя ничего нет, да и само жилище давно приходится делить с чужим человеком.
Он посмотрел на неё пристально, почти пронзительно.
– Я не знаю, какие у вас финансовые обстоятельства, Ангелина Павловна. Но если вы согласитесь хотя бы на разговор, вы не пожалеете. Я гарантирую, что предложение будет достойным. И ещё, если вы откажетесь, то никто никогда не узнает, что мы с вами говорили на эту тему. Ваше слово будет решающим.
Вишневская отвернулась к окну, за которым моросил мелкий, противный дождь, размывающий очертания больничного двора. Лето в Питере, как всегда, наступало со скрипом. Она думала. В её голове вихрем проносились мысли – о деньгах, которых вечно не хватало на достойную жизнь, о пустой квартире, где её никто не ждал, о работе, которая заполняла все двенадцать часов в сутки, но не давала ни удовлетворения, ни надежды.
Она вспомнила, как полгода назад подписывала бумаги о разводе, как сидела в опустевшей квартире, где ещё пахло мужским одеколоном, и как плакала в подушку, чтобы соседи не слышали. Бывший муж ушёл к молодой коллеге – той, что работала в его офисе, делала большие глаза и подавала кофе с улыбкой. Ангелина Павловна не устраивала скандалов, не требовала содержания, не делила имущество – подписала всё, что он положил перед ней, лишь бы всё кончилось скорее. И осталась одна. С дипломом, с долгами за коммуналку (оказалось, что муж забил на это дело) и с чувством, что жизнь проходит мимо.
И вот теперь этот странный, серьёзный человек, которого она уважала как профессионала, предлагает ей что-то необычное и опасное, но сулящее деньги. Много денег.
– Пётр Андреевич, – сказала она, поворачиваясь к нему, – а почему я? Почему вы выбрали меня?
Звягинцев ответил не сразу. Он понимал, что сейчас нужно сказать правду – или хотя бы ту её часть, которая сделает его предложение убедительным.
– Потому что вы здесь новый человек, – сказал он. – Ни с кем не сдружились, никому не обязаны, ни на кого не работаете. Это первое. Второе, потому что вы толковый врач – я видел, как ведёте пациентов, как разбираетесь в сложных случаях. Есть и третья причина, – он чуть помедлил, – вы одиноки. Как и я. А одиноким людям легче доверять друг другу. Им не перед кем отчитываться, и некого подводить.
Она улыбнулась – грустно и немного иронично.
– Вы очень прямолинейны, Пётр Андреевич.
– В таких делах, Ангелина Павловна, прямота – лучшее, что можно предложить. Никакой лжи, никаких намёков. Только факты и честные условия. Если вы заинтересованы, мы встретимся ещё раз – вне работы, в нейтральном месте, и я расскажу всё. Если нет – мы забудем этот разговор, как будто его не было.
Вишневская снова посмотрела в окно. Дождь не прекращался. В стекле отражалось её лицо – усталое, красивое, с залегшей под глазами тенью бессонницы. Ей вдруг подумалось: а что она теряет? Если предложение окажется слишком опасным, всегда сможет сказать «нет». Но если откажется сейчас, не узнав даже, о чём идёт речь, то, вероятно, всю жизнь будет жалеть о возможности, которую упустила.
– Хорошо, Пётр Андреевич, – сказала она твёрдо. – Я согласна выслушать. Назначайте встречу – в любом месте и в любое время. Я приду.
Звягинцев едва заметно выдохнул – он и сам не осознавал, как сильно боялся отказа.
– Завтра, после работы, – сказал он. – В кафе «Старый город» на набережной. Там тихо и малолюдно в будний день. Встретимся в семь вечера.
– Я буду, – кивнула Вишневская.
Они пошли дальше, в реанимацию, где их ждал пациент. Разговор переключился на медицинские подробности – состояние почек, дозировки препаратов, результаты анализов. Но оба понимали, что между ними только что произошло нечто большее, чем обсуждение тяжёлого больного.
Пётр Андреевич, показывая Вишневской карту пациента, украдкой наблюдал за ней. Она вела себя естественно – без лишнего волнения и наигранной деловитости. Только чуть дрожали пальцы, когда перелистывала страницы историй болезни. «Влюбчивая и одинокая, – подумал он. – Ищет, за что зацепиться. Ищет смысл и острые ощущения, потому что серая больничная рутина уже не приносит удовлетворения. Такие люди быстро соглашаются на сомнительные предложения – не от жадности, а от отчаяния. Одиночество и скука – прекрасные мотиваторы».
Осмотрев пациента, врачи вышли из палаты. В коридоре снова было пусто.
– Что вы думаете? – спросил Звягинцев, кивнув на дверь.
– Думаю, что жить ему осталось недолго, – честно ответила Вишневская. – Внутренние органы в слишком плохом состоянии, чтобы делать оптимистичный прогноз. Даже если чудо случится, он никогда не вернётся к нормальной жизни. Родственники уже оповещены?
– Ещё нет, но скоро мы это сделаем. Честно говоря, я недавно общался с его женой, и она сказала, что летальный исход будет для её супруга избавлением от мук.
– Печально, – вздохнула Ангелина Павловна. – И таких – сотни.
– Тысячи, – поправил Звягинцев. – И каждая смерть – это не только горе для семьи, но и упущенная возможность для других. Тех, кто мог бы жить, если бы вовремя получил пересаженный орган. Не в данном случае, конечно, но представьте, если бы у него почки, например, были в прекрасном состоянии.
Он сказал это специально – как пробный шар, как намёк, который она могла бы уловить или нет. Вишневская бросила на него быстрый взгляд, но ничего не сказала.
– Завтра, Ангелина Павловна, – напомнил Пётр Андреевич. – В семь вечера. Я всё расскажу.
– Я помню, – ответила она.
Они расстались у регистратуры. Пётр Андреевич пошёл в ординаторскую доделывать карты, а Ангелина Павловна – в палаты, где её ждали другие пациенты.
Весь оставшийся день она работала машинально, отвечала на вопросы коллег, подписывала направления, назначала анализы. Но мысли её были далеко. Она перебирала в голове возможные варианты того, что мог предложить ей Звягинцев. Высокооплачиваемая медицинская работа, не совсем законная… Что это может быть? Фиктивные справки? Нелегальные операции? Продажа лекарств? Или что-то другое, более страшное и более прибыльное?
Она не знала, и от этого незнания внутри разрасталось странное, щекочущее нервы возбуждение. Ей хотелось узнать и рискнуть, потому что за последние полгода в её жизни не было ничего, что вызывало бы хоть какой-то интерес, кроме работы (разве что за исключением коротенького, и, увы бесплодного, увлечения Борисом Володарским). А работа – даже самая любимая – не может заполнить всю пустоту.
Вечером, вернувшись в свою квартиру, она подошла к зеркалу и долго смотрела на своё отражение. Тридцать пять лет. Бывший муж, который даже не позвонил на день рождения. Ни детей, ни близких друзей в этом городе. Только пациенты, карты и бесконечные дежурства.
– А что я теряю? – спросила она у своего отражения. – Если посадят? Так и сейчас я не на курорте. Если деньги? Так и сейчас их нет. Если риск? Так жизнь без риска – это не жизнь, а существование.
Она поужинала, приняла душ и легла в постель. Но заснуть долго не могла – всё думала о завтрашней встрече, о том, что скажет ей Звягинцев, и о том, какой будет её жизнь после этого разговора. Сам же Пётр Андреевич в это же время сидел в ординаторской, допивал остывший кофе и смотрел в окно, за которым уже давно стемнело. Он прокручивал в голове их разговор и пытался понять, не слишком ли рано раскрыл карты. Но потом решил: нет, всё правильно. Вишневская заинтересовалась – это было заметно по её глазам, по тому, как замешкалась с ответом и как дрогнул её голос. Женщина после развода, одинокая и чувственная. Такая не просто согласится, а будет благодарна за то, что её позвали и ей доверили. «Осталось только завтра рассказать всё как есть, – подумал он. – И предложить условия. А там – будь что будет».
Он допил кофе, вымыл кружку и пошёл домой – в ту самую квартиру, где его никто не ждал и где стены, казалось, сжимались с каждым днём всё сильнее.
***
Часть 12. Глава 101
После ночной операции Рубцова не спала почти до утра. Она лежала в своей комнате в жилом модуле – крохотной, как пенал, комнатушке с железной кроватью, тумбочкой и металлическим шкафом, – и смотрела в потолок. Сна не было ни в одном глазу. Перед мысленным взором прокручивались события последних дней: поспешное предательское и трусливое бегство Жигунова, сложный разговор с особистами, ночное поступление раненых, операция с Бушмариным, его слова – «вы поступили подло», – и её собственное, вырванное из горла признание: «Я была несправедлива».
Признала свою неправоту. Вслух и при подчинённых. Теперь это жгло её изнутри, как глоток неразбавленного спирта. Она, Таисия Петровна Рубцова, начальник госпиталя, майор медицинской службы, прошла через Кавказ, спасла тысячи жизней – и вдруг какой-то капитан с дурацкими а-ля гусарскими усами и манерой разговаривать в стиле XIX столетия хотел заставить её извиняться. Это было унизительно, непереносимо. «И за это я тебе Бушмарин, отомщу», – подумала она.
Но прежде нужно было решить другую, более насущную задачу: где взять хирургов. Глухарев уехал с концами. Рубцова сама позаботилась о том, чтобы его окончательно комиссовали, – и вот результат: человек признан инвалидом, путь в армию ему закрыт навсегда. Можно сколько угодно убеждать себя, что она действовала из лучших побуждений, спасая его от гибели, но факт остаётся фактом: собственноручно лишила госпиталь одного из лучших хирургов. Теперь этот факт аукался ей ежедневной нехваткой рук.
О Жигунове она и вовсе старалась не думать. Гардемарин сбежал – это было дезертирство в чистом виде, как ни крути. Самовольное оставление части в военное время. Статья, однозначно. Скорее всего, посадят на пять, лишат звания, всех наград – а у него их было несколько, она помнила это из личного дела. Сломают судьбу. И никто не спросит с искренней заинтересованностью в ответе, почему он это сделал. Никому не будет дела до его больного сына, до его измотанной жены, до его натянутых до предела нервов. Потому что системе на это наплевать. Человек нарушил закон, должен ответить.
«Конечно, я могла бы за него заступиться, – подумала Рубцова. – Но делать так я не стану. Ни после того, что он мне наговорил». Впрочем, даже если бы она захотела его вернуть – это было невозможно. Уголовное дело есть уголовное дело. Так что о возвращении Жигунова она не думала. Считала эту страницу пусть и вырванной с мясом, но окончательно закрытой.
Теперь перед ней стояла конкретная, практическая задача: где взять двух новых хирургов взамен выбывших. Соболев работал на износ, Бушмарин – тоже, она сама вставала к столу почти каждый день, из-за чего страдала административная часть её работы, на которую не хватало времени, но долго так продолжаться не могло. Люди не железные. Им нужен был отдых и требовалась замена.
Утром, едва рассвело, Рубцова уже сидела в своём кабинете и набирала номер начальника медицинской службы округа. Стрельников ответил после третьего гудка – судя по голосу, он тоже не спал.
– Здравия желаю, Станислав Геннадьевич.
– Здравия желаю, Таисия Петровна. У тебя что-то случилось?
– Да, случилось. Дело в том, что мне крайне необходимы хирурги.
В трубке повисла пауза. Потом собеседник тяжело вздохнул.
– Ты хоть понимаешь, о чём просишь? У меня каждый госпиталь орёт о нехватке кадров. Хирурги – штучный товар. Где я тебе их возьму?
– Понимаю, – ответила Рубцова. – Но у меня выбыли двое. Глухарев комиссован. Жигунов... – она запнулась, – Жигунов самовольно оставил часть. Вам должны были доложить.
– Доложили, – голос генерала стал сухим. – И об особистах доложили. И о том, что ты ему увольнительную не дала, – тоже доложили. Таисия Петровна, я тебя знаю много лет, но то, что ты сделала... ладно, не будем сейчас об этом. Хирурги, говоришь. Двое. Хорошо. Я посмотрю, что можно сделать. Но ничего не обещаю.
– У меня есть предложение, – сказала Рубцова. – Гражданские волонтёры. Я слышала, в стране работает программа «Медики-добровольцы». Там есть хирурги, которые готовы ехать в прифронтовую зону. Дайте мне разрешение привлечь хотя бы троих.
– Волонтёры? – Стрельников хмыкнул. – Это же сугубо гражданские люди, а ты привыкла командовать. С ними так разговаривать нельзя, приказов они не понимают. Начнёшь давить, и сразу убегут. Ты уверена, что справишься с ними?
– Справлюсь, – отрезала она. – Лишь бы головы у них были светлые и руки росли из нужного места.
– Добро. Присылай официальный запрос, я завизирую. Но имей в виду: ответственность за них – на тебе. Если что-то пойдёт не так – отвечать будешь сама.
– Я готова.
Она положила трубку и тут же принялась за следующий шаг. У неё был контакт координатора волонтёрской программы в Ростове – немолодой женщины по имени Маргарита Сергеевна Кудряшова, которую она знала ещё по прошлой командировке. Та помогала с гуманитарной помощью, с медикаментами, с оборудованием. Рубцова набрала её номер.
– Маргарита Сергеевна, здравствуйте. Это Рубцова, начальник прифронтового госпиталя. Помните меня?
– Таисия Петровна, конечно помню! – голос в трубке был тёплым, почти родным. – Чем могу помочь?
– Мне нужны два хирурга. Опытные, желательно с военной практикой. Готовы работать в прифронтовой зоне. Желательно мужчины.
– Мужчины? – Маргарита Сергеевна чуть помедлила. – Почему такое условие?
Рубцова задумалась на секунду. Потом ответила коротко:
– Физическая нагрузка. Женщинам тяжелее.
Это была неправда. Вернее, не совсем правда. Физическая нагрузка тут была ни при чём – она сама, женщина, работала наравне с мужчинами и знала, что пол здесь не имеет значения. Но после всего, что случилось, после бесконечных стычек с мужским коллективом, после Бушмарина с его усами и Жигунова с его бунтом, ей хотелось получить в подчинение людей, с которыми будет проще. Которые не станут спорить и смотреть на неё свысока.
– Я поищу, – пообещала Маргарита Сергеевна. – Но мужчин-хирургов среди волонтёров немного. В основном женщины едут.
– Ищите. Это важно, – она положила трубку и откинулась на спинку стула. Первая задача была запущена в работу. Теперь – вторая.
Месть. Она долго думала об этом, лёжа без сна. Не о том, стоит ли мстить, а о том, как именно. Бушмарин прилюдно её оскорбил её. При Петраковой, при анестезиологе Пал Палыче, при санитарах. Назвал её действия по отношению к Жигунову подлостью. И хотя она, скрепя сердце, признала его правоту, – это ничего не меняло. Унижение требовало сатисфакции.
Но как отомстить так, чтобы не выглядеть мелочной? Чтобы никто не сказал, что она сводит личные счёты? Чтобы удар был чувствительным, но при этом формально законным? Не на дуэль же отправляться, как это сделал предыдущий начальник госпиталя. За что, собственно, должностью и поплатился, отправившись в отставку.
Первое, что пришло в голову, – то, что в армии называется нарядами вне очереди (к офицерам они, конечно, неприменимы, но можно придумать и кое-что поинтереснее). Дежурства по ночам, работа в сортировочной, бесконечные перевязки. Но это было слишком мелко. Слишком по-женски. Так мстят обиженные домохозяйки, а не начальники госпиталей. Нет, нужно что-то серьёзнее.
Второй вариант – понижение. Она могла снять его с должности старшего хирурга, перевести в рядовые ординаторы, лишить части полномочий. Но тут же возникал вопрос: за что? Формального повода не имелось. Бушмарин работал безупречно. Его статистика была одной из лучших в отделении. Соболев, непосредственный начальник, не давал на него ни одного нарекания. Понижение без причины выглядело бы как откровенная месть и ударило бы по её же авторитету.
Третий вариант – перевод. Куда-нибудь подальше. В другую часть, на передовую, в медсанбат. Но это было рискованно: в штабе направления уже знали о её конфликте с Жигуновым и наверняка насторожился бы, получив новый запрос на перевод ещё одного хирурга. Нет, перевод – это слишком заметно.
Она перебирала варианты один за другим, и ни один не казался идеальным. Пока вдруг не вспомнила. Бумажная работа. Госпиталь задыхался от отчётности. Ежедневные сводки, рапорты, отчёты по медикаментам, расходным материалам, движению больных, летальности, осложнениям, санитарному состоянию – десятки, сотни страниц, которые нужно было заполнять, подшивать, отправлять в штаб.
Всем этим занимался сержант Свиридов, который собирал сведения с отделений, но он был загружен под завязку и то и дело жаловался, что не справляется. Помощник ему был нужен давно, но Рубцова всё не могла найти подходящую кандидатуру. Причём здесь требовался именно человек с медицинским образованием, которого у Константина не было.
Теперь она её нашла. Она вызовет Бушмарина и назначит его ответственным за всю документацию госпиталя. Официально – «временное совмещение должностей в связи с нехваткой кадров». Формально – повышение нагрузки в рамках служебной необходимости. А по факту – он будет сидеть в душном кабинете с утра до ночи, перебирать бесконечные бумажки, заполнять таблицы, отвечать на запросы из штаба, вместо того чтобы оперировать. Для хирурга, который живёт операционной, это хуже любого наряда. Для него – медленная, изощрённая пытка.
Рубцова усмехнулась про себя. Да. Сработает. И никто не скажет, что она мстит. Просто служебная необходимость. Бумажную работу ведь кто-то же должен делать. А то, что этот «кто-то» – её личный обидчик, чистое совпадение. Никто не докажет обратного.
Она пододвинула к себе клавиатуру и начала набрасывать текст приказа.
Через час Бушмарин стоял перед ней в кабинете. Он был в хирургическом костюме – видимо, только что из операционной. Лицо усталое, но взгляд, как всегда, прямой, без тени подобострастия. Усы – всё те же, аккуратно подстриженные, – вызывали у Рубцовой уже привычное глухое раздражение. Но она подавила его. Сейчас время не для эмоций, а для холодного, расчётливого удара.
– Капитан Бушмарин, – начала она официальным тоном, – в связи с нехваткой кадров и возросшей нагрузкой на административный аппарат госпиталя мною принято решение о временном возложении на вас дополнительных обязанностей. С сегодняшнего дня вы назначаетесь ответственным за ведение всей учётно-отчётной документации. Сводки, рапорты, отчёты по медикаментам, расходным материалам, движению больных. Срок – до особого распоряжения. Ознакомьтесь с приказом и распишитесь.
Она протянула ему лист. Бушмарин взял его, пробежал глазами. Лицо его не изменилось – ни один мускул не дрогнул. Только желваки на скулах обозначились чуть резче.
– Таисия Петровна, – произнёс он медленно, – я хирург. Моё место – в операционной, а не за бумагами. Вы это знаете не хуже меня.
– Я знаю, что ваше место там, где вы нужны госпиталю, – отрезала она. – Сейчас вы нужны здесь.
– А кто будет оперировать вместо меня?
– Я вас от операции не отстраняю, будете работать хирургом и дальше. Кроме того, вы здесь не один. Есть ещё я, и Соболев, и Прошина. Кроме того, через неделю прибудут волонтёры, так что мы как-нибудь справимся.
– А если не прибудут?
– Прибудут.
Бушмарин несколько секунд смотрел на неё. В его глазах читалось всё: он понимал, что это не служебная необходимость, а месть за публично высказанную поддержку Жигунова. Но он также понимал, что приказ есть приказ. Оспорить его формально невозможно.
– Я могу идти? – спросил он сухо.
– Идите. Свиридов введёт вас в курс дела. Приступайте немедленно.
Бушмарин развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Рубцова проводила его взглядом. В груди у неё было странное чувство – не торжество, не злорадство, а какая-то пустота. Она думала, что месть принесёт удовлетворение. Но вместо этого ощущала только усталость. Отогнала это чувство. Некогда. Работа не ждала.
День прошёл в обычной суете. Рубцова проверяла склады, подписывала документы, заглянула в операционную, где Соболев проводил плановую операцию. Заглянула и в кабинет, который выделили Бушмарину под его новую работу. Лавр Анатольевич сидел за столом, заваленным папками, и что-то сосредоточенно писал. При виде Рубцовой он поднялся.
– Сидите, – бросила она. – Как продвигается?
– Изучаю документацию, – ответил он. Голос его был ровным, но в нём слышался с трудом сдерживаемый гнев. – За последние три месяца накопилось сто сорок семь неотправленных отчётов. Свиридов не справлялся один. Теперь, я полагаю, сумеем наверстать упущенное.
– Вот и хорошо. Работайте.
Она вышла, чувствуя на себе его тяжёлый осуждающий взгляд. Но ей было всё равно.
Вечером, сидя в ординаторской с кружкой кофе, Таисия Петровна вдруг поймала себя на мысли, что думает о Бушмарине. Не о мести – о нём самом. Она не могла не признать, что Гусар – прекрасный хирург, один из лучших, с кем ей доводилось работать вместе. И сейчас вместо того, чтобы оперировать, он завален бумажками по её вине. Рубцова тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Сам виноват. Нечего было хамить начальнику и лезть не в своё дело. Получил по заслугам.
Но внутри что-то саднило. Что-то, похожее на совесть. Начальник госпиталя встала, вылила остатки кофе в раковину, сполоснула кружку и направилась к себе.