Распахнув деревянную створку загона, Олег мгновенно осознал: внутри полуразрушенного хлева угнездилось нечто противоестественное и пугающее. По всему косогору разносился приторный, выворачивающий наизнанку душок гниения. Под ногами надсадно верещали неоперившиеся, слепые воронята.
Олег застыл. Страх сковал его резко и без видимых причин. Будь проклят этот ночной звонок.
Дед Семен уже топтался недалеко от хлева. Он махнул рукой, подзывая Олега, и глубоко затянулся отсыревшей папиросой.
— За сорок лет работы в колхозе с таким не сталкивался, Данилыч. Вот бог свидетель, не сталкивался, — хрипло проговорил старик. — Сразу смекнул: недоброе творится, едва кобыла наземь рухнула. Воды отошли — так землю добела выжгло, словно кислотой.
Он зашелся в надрывном кашле и сплюнул под ноги темную мокроту.
— А лошадь как? — поинтересовался Олег.
— Сварилась заживо изнутри. Будто крутым кипятком обдали, упаси господи.
Олег поплотнее застегнул куртку.
Семен топтался у открытых дверей хлева, перебирая в пальцах снятый висячий замок. Олег думал, что пожилой конюх двинется первым, но тот просто окаменел.
— Что стоишь, Семен? Веди давай.
Покрутив головой, старик не сдвинулся с места.
— Один раз заглянул. Больше здоровья не хватит.
Олег приметил под мышкой у Семена пожелтевшую книгу в засаленном кожаном переплете — на корешке стершимся золотом едва виднелось: «Молитвослов».
Нащупав в кармане куртки фонарь, Олег шагнул в темноту помещения. Смрад тут оказался совсем невыносимым. Работая районным ветврачом, он давно привык к запахам смерти: загнившие раны, запущенные абсцессы — все его будни протекали среди хворого и обреченного скота. Но здесь пахло иначе. Возникло ощущение, будто его с головой окунули в чан с отходами со скотобойни.
Внутри здания температура росла с каждым метром: сперва обдало мягким теплом, а чуть дальше — будто к растопленной печке приблизился. Глаза нещадно щипало, желудок протестующе свело.
Вспомнился этот срочный ночной вызов.
Трубку сняла Марина. Набросала ориентиры на клочке вырванного из тетради листа и крикнула мужа. Олег спустился со второго этажа, замотанный в махровое полотенце, на ходу вытирая мокрую голову. Прищурившись, попытался разобрать ее каракули: имя Семена Волкова и название его хутора, Выселки, перечеркнутое трижды.
— А что стряслось-то, не разузнала? — поинтересовался он, застыв в проеме спальни.
Марина сделала потише звук на планшете и обернулась к нему:
— Да Семен не объяснил ничего. И не надо на меня ворчать, я спрашивала! Он только заладил одно: «Пусть Данилыч мчит на хутор, да побыстрее».
Олег шумно вздохнул, уже начиная замерзать, и поплелся наверх переодеваться во что-то более теплое.
Воспоминание растаяло так же стремительно, как и появилось.
Уткнувшись носом в старый носовой платок, Олег продвинулся вглубь строения. Туша лошади лежала в дальнем углу, от нее в холодный воздух поднимался густой пар, ноги были наполовину обглоданы.
Никакие лекции в ветеринарной академии к подобному не готовили. Да и вообще, вся эта наука мало помогала в жестких деревенских реалиях. В вузе учили выявлять лишай и принимать роды у коров. Зубрили расположение мышц. Но профессора не рассказывали, как понимать местный деревенский говор или как заставить пальцы слушаться в три часа ночи на пронизывающем степном ветру. Нет, до всего этого доходишь исключительно сам, набивая шишки.
Олег утер испарину со лба и щелкнул кнопкой фонаря. Луч слабо прорезал полумрак, но тут же начал угасать, пока не превратился в чахлый желтый огонек — именно в этот миг он вспомнил, что забыл взять на комоде запасные батарейки.
Свет еле-еле доставал до противоположной стены. На самой границе освещенного пятна что-то копошилось в углу, укрытое густыми тенями. Тварь дышала тяжело, с хрипом и свистом выталкивая воздух из груди.
Олег зажмурил разъедаемые резким аммиаком глаза. Шкура монстра была липкой от околоплодной слизи, ошметки последа застряли между длинными желтыми клыками. Шерсть — чернее угля, и только уши грязного, багрово-красного оттенка.
Олег затаил дыхание, сердце бешено заколотилось. Он мгновенно сообразил, кто поджидает его в темноте. И почерпнул он это знание вовсе не из анатомических атласов и не из учебников по физиологии, а из пьяных рассказов, которые мужики травили за стаканом мутного самогона в местной прокуренной забегаловке.
Едва он приехал в эти края после распределения, как тут же наслушался историй о местной чертовщине и красноухих адских псах, меняющих обличье, и рыщущих среди заброшенных кладбищ и торфяных болот. Пожилые люди твердили, как эти твари загоняли припозднившихся путников в непролазную чащу и уволакивали телят в трясину. Разумеется, это считалось лишь частью местного фольклора, наряду с кикиморами и проклятыми оврагами — банальные страшилки, чтобы укладывать детей спать, а приезжих держать подальше от частных угодий. Он никогда не воспринимал эти небылицы всерьез. Его сельские будни состояли из разбитых проселков и кошачьей чумки, а не из ведьм и привидений.
В данный момент Олег ничего не мог предпринять — разве что пойти твари на закуску. Не отводя взгляда от монстра, он начал пятиться к выходу, завел левую руку за спину и навалился на дверь. Тяжелые доски поддались, но тут же намертво во что-то уперлись с той стороны.
— Семен, дверь заклинило, — крикнул он.
— Не заклинило, Данилыч. Я ее бревном подпер.
— Так убери его, твою направо!
— Не могу, Данилыч. Извини уж.
— В каком смысле «не могу»? Семен, открывай немедленно! — Олег изо всех сил старался, чтобы голос не сорвался на писк.
— У меня внуки, о них думать надо. А тварь эту кормить необходимо, — старик на секунду умолк.
Сквозь дверные зазоры потянуло знакомым запахом дешевой махорки — конюх затянулся самокруткой.
— Брось дурить, Семен! У меня тоже дома близкие есть! Открывай! — сорвался на крик Олег.
У твари в углу начали медленно приоткрываться глаза.
— Не мои проблемы, — глухо долетело с улицы.
Олег торопливо расстегнул куртку и полез во внутренний карман за смартфоном, попутно выгребая ком смятых старых чеков. Бумажки посыпались на грязный пол, словно дохлые бледные мотыльки. Придерживая левую кисть правой, чтобы унять колотун, он включил телефон. Экран тускло вспыхнул, но в верхнем углу полоски сигнала так и не появились. Пусто. Сеть не ловит.
Он замер, уставившись в светящийся дисплей, лишь бы не смотреть прямо перед собой. Экран оставался абсолютно чистым — ни названия сети, ни спасительной строчки «Только экстренные». Пальцы окончательно онемели от холода и страха. Телефон выскользнул из ладони и с хрустом грохнулся на землю, задняя панель отлетела, а батарейка улетела куда-то в грязь.
Кое-как нащупав детали в темноте, он запихал расколотый пластик в карман и со всей дури заколотил кулаками в доски:
— Семен! Ты еще там?!
— Тут я, Данилыч. Куда ж я денусь-то, — отозвался старик.
Олег прямо наяву нарисовал в голове картину, как тот подпирает спиной ворота, натянув старую кепку на самые уши, прячась от ледяного ветра, который в этих краях гулял круглый год.
— Раз уж не выпускаешь, сделай хотя бы одно дело. Принеси мою ветеринарную сумку из багажника. Машина открыта, — взмолился Олег, из последних сил сохраняя спокойный тон.
— Не, не принесу. Знаю я, что у тебя в этом чемодане лежит. Ножи, шприцы, яды всякие. Принесу — ты ж полезешь воевать, душить ее примешься. Мужик ты хороший, Данилыч, не хочу, чтоб ты мучился понапрасну, думая, будто спасешься. Просто ступай туда. Пусть зверюга сделает свое дело. Зато быстро отмучаешься, без греха.
Олег судорожно перерыл карманы в поисках ампул со снотворным — нащупал две штуки, но обе оказались пустыми пластиковыми блистерами.
Пригнувшись, он осмотрелся. Стены хлева казались ветхими, но бревна были вековыми и от времени стали крепкими как камень. Голыми руками тут ничего не выломаешь. Щурясь, он принялся выискивать взглядом хоть какой-то предмет: вилы, старый заржавевший топор — хоть что-то.
— Живой там еще, Данилыч? — подал голос Семен.
На миг Олег подумал промолчать.
— Живой, — буркнул он, продолжая обшаривать глазами деревянные стены.
Оступившись на скользком полу, Олег приблизился к боковой стене и попытался загнать пальцы под одну из досок. Дерево даже не шелохнулось, зато вогнало ему под ногти занозы размером с зубочистку. Брызнула кровь. Обтерев руку о штаны, он обессиленно опустился на корточки, привалившись спиной к стене.
Красноухий пес не торопился: он сидел неподвижно, зафиксировав на нем пристальный взгляд. Сырость от земли моментально пропитала одежду, пробирая до самых костей.
Как ни крути, подобное в голове не укладывалось. Перед ним находилось живое существо. Да, рожденное из страшных сказок и пьяного бреда, но все же состоящее из мяса и костей. И все равно хищный, осмысленный огонь, горевший в глазах этого новорожденного, но тысячелетнего монстра, выжигал душу первобытным ужасом.
Все было кончено. Он заперт один на один со зверем. Животные являлись его работой. Всей его жизнью. Последние десять лет он выхаживал их, вытаскивал с того света, даже зная, что большинству из них одна дорога — на мясокомбинат.
Он достал портмоне, трясущимися пальцами попробовал расстегнуть молнию. Руку свело спазмом, и монеты вместе с визитками веером разлетелись по грязи. Наклонившись, он нащупал фотографию, заляпанную полусгнившей соломой. Попытался оттереть грязь, чтобы рассмотреть Марину и дочку Аленку, но лица лишь сильнее смазались под бурыми разводами.
Это был снимок с выпускного Алены. Самый счастливый день в его жизни — дочка пошла по его стопам в медицину. Он всматривался в эти контуры. Время от времени зажмуривал глаза, пытаясь воскресить их образы в памяти, но они ускользали, оставаясь призрачными тенями прошлого, отрезанного этими проклятыми стенами. Наконец он просто закрыл лицо руками и тихо разрыдался, раздирая горло сухими всхлипами.
Снаружи доносилось невнятное бормотание Семена — старик вполголоса читал молитву. Похоже, ему было так же страшно, как и Олегу.
Тварь вела себя так, словно в ее распоряжении находилась целая вечность. Она спокойно устроилась на задних лапах. Зачем спешить? Олегу все равно некуда бежать.
Внезапно сквозь пелену паники в голове всплыло одно давнее воспоминание, и Олег мысленно поблагодарил старого Матвеича. Баюкая раненую кисть, он кое-как поднялся на ноги, хотя судорога несколько раз валила его обратно на землю.
Немного придя в себя, он снова опустился на корточки и принялся на ощупь проверять пол. Солома местами намертво присохла к грунту, образуя плотный многослойный настил. Она отдиралась кусками, и каждый пласт поднимал в воздух новую волну смрада от старого навоза. Медленными, аккуратными движениями Олег продвигался по хлеву, разгребая солому и грязь, скопившиеся тут за долгие годы, и сваливая в кучи позади себя. Все это время чудовище наблюдало, и каждый его вдох гулко разносился под крышей хлева.
Матвеича мало кто слушал в поселке. Этого старого пастуха вообще трудно было понять, особенно когда он успевал приложиться к доброй половине бутылки первача. Но Олег всегда находил минутку послушать его истории и угощал за свой счет. Матвеич любил скотину больше, чем кто-либо другой из знакомых Олега. Если продраться сквозь его пьяное мычание, старик мог выдать дельный совет — разумеется, под хорошую закуску.
Именно Матвеич первым поведал Олегу про адского пса, первым описал эти огненные красные уши и страшный взгляд. Олег не знал, правда ли, что старик когда-то удирал от него через торфяники. Не знал, не приукрасил ли он историю о том, как спасся, удерживая зверя на другом берегу Чертовой речушки. Но сейчас терять было абсолютно нечего, да и других вариантов не оставалось.
Снаружи Семен заплетающимся языком бубнил заезженные слова. Если бы ситуация не была такой кошмарной, это показалось бы комичным. В деревне все знали, что Сеня церковь видел только тогда, когда заглядывал туда погреться или стащить мелочь из ящика для пожертвований.
Продвигаясь ползком, Олег продолжал выгребать вековую грязь, пока под пальцами не показался желоб. Неглубокая сточная канава тянулась вдоль всего хлева к каменной поилке на противоположном конце. Теперь, скрытый от взгляда твари горой навоза, Олег принялся выгребать землю из забитого стока, сдирая кожу на пальцах до крови.
Сперва потекла лишь слабая струйка — жидкость цвета крепкого чая. Он вытер пот со лба, оставив грязный след, отполз назад и с грохотом врезался спиной в дверь. Тварь вскинула голову на шум, с ее клыков на пол закапала густая слюна.
— Не рыпайся, Данилыч. Был бы я на твоем месте — сам бы к ней шагнул. Раз — и отмучался, — раздался совсем рядом голос Семена, будто он пытался заглянуть в щелочку между досками.
— Ты не на моем месте, Семен, — процедил Олег сквозь зубы, с трудом сдерживая крупную дрожь во всем теле.
— Тут ты прав, Данилыч. Я-то снаружи, а ты там, внутри.
— Посмотрим еще, чья возьмет.
— Ага, скорее рак на горе свистнет, чем ты до рассвета дотянешь, — отрезал Семен.
Олег услышал, как старик замолчал, делая очередную глубокую затяжку.
— Не тяни резину. Знаю, что некрасиво вышло, но не хочу, чтоб ты мучился, Данилыч. Я ж не душегуб какой.
Олег проигнорировал его реплику.
Он понимал, что секунды тают. Он старался шевелиться как можно тише, чтобы не колебать лишний раз этот спертый, зловонный воздух. Твари из угла могло быть от роду меньше пары часов, но то, что сидело внутри нее, было гораздо старше этих холмов. В его неподвижном взоре таилась древняя, изощренная хитрость.
Холодная жижа покрыла ладони Олега до самых запястий, пальцы полностью онемели, но он продолжал копать, швыряя пригоршни земли через плечо. Снаружи Семен перестал бубнить молитвы и прислушался к шороху грунта, сыпавшегося у стен.
В дедовских легендах никогда не указывались четкие пропорции. Никто не говорил, сколько именно воды должно течь — бурный поток или тонкий ручеек. Олег просто продолжал очищать забитый сток.
Вода шла густая, скорее похожая на жидкую грязь, но она двигалась. Он смотрел, как она медленно ползет по полу, заполняя углубление в земле, пока весь проход не скрылся под этим новорожденным ручьем.
На морде монстра отразилось выражение, которого Олег никогда не замечал ни у одного животного: замешательство. Не глупая растерянность, а искреннее, осознанное удивление от того, что оно не понимает сути происходящего. А следом пришла дикая ярость.
Олег увидел, как пасть существа начала разеваться все шире, натягивая кожу до предела, превратившись в сплошную рваную рану. Тело зверя запульсировало. Кожа натянулась так сильно, что под ней отчетливо проступили ребра и жгуты мышц. Разум Олега отказывался это принимать, ломаясь под натиском увиденного. В этот миг он четко осознал: если оно не сможет сожрать его физически, то заставит умереть от страха.
Где-то глубоко в подсознании, там, где еще теплились старые сказки, он понял: нужно немедленно отвернуться. Если он не сделает этого прямо сейчас, его сердце просто разорвется от ужаса.
С трудом преодолевая сопротивление собственного онемевшего тела, он развернулся к стене. Снаружи Семен затянул псалмы — фальшивым, дребезжащим голоском, на мотив, который не узнал бы ни один церковный хор.
Закрыв глаза, Олег встал лицом к доскам и принялся шепотом пересказывать себе детские стишки. За спиной слышалось тяжелое дыхание, казалось, оно раздается у самого уха. Каждый нерв, каждая клетка тела умоляли его повернуться. Но он упорно стоял спиной, выбрав слепоту как единственное спасение.
А затем он услышал шепот. Самые потаенные страхи и воспоминания, вытащенные из глубин раннего детства. Голоса покойников, которых Олег похоронил глубоко в своей памяти, четко зазвучали в его голове. Спина моментально взмокла от холодного пота.
Затем посыпались обещания богатства и бесконечных удовольствий. Тварь сулила горы золота, власть — нужно было лишь повернуться. Даже глаза открывать не надо, просто обернись. Сделай один шаг, переступи этот крошечный, жалкий ручеек, разделивший помещение надвое.
В горле пересохло, словно туда насыпали горячего песка. Он не мог вымолвить ни слова, хотя все его существо требовало закричать так, чтобы рухнули стены этого проклятого хлева. Ему хотелось орать до тех пор, пока не лопнут связки и не кончится кислород. Хотелось открыть глаза и увидеть, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву старого тополя за окном его детской комнаты, отдать каждую минуту своей взрослой жизни, лишь бы проснуться от этого грязного, кошмарного сна в теплом уюте родительского дома.
Но Олег молчал. Глубоко внутри он понимал: даже когда ложь, звучащая нежным голосом Марины, казалась самой убедительной, чтобы выжить в эти минуты, оборачиваться нельзя.
Даже когда что-то склизкое коснулось его щеки или легло на плечо. Даже когда он перестал чувствовать пол под ногами и потерял границу между сном и кошмаром — он не повернулся.
Олег так и не узнал, сколько времени он простоял лицом к стене, прежде чем ноги окончательно подкосились. Он рухнул на солому, голова тяжело опустилась на грудь, и его поглотил глубокий сон без сновидений.
Очнулся он от холода. Сквозь опухшие веки просачивался блеклый утренний свет. Несколько секунд он лежал неподвижно, пытаясь понять, где находится, а затем с трудом поднялся на ноги.
По полу все еще тянулась тонкая струйка мутной воды. Олег подошел к ней и замер. Задней стены хлева больше не было. Склон холма оказался завален обломками досок, а на торчащих ржавых гвоздях темнели клочья густой черной шерсти.
Постояв немного, он переступил через ручеек и вышел наружу.
Олег ожидал увидеть что угодно: окровавленные останки, растерзанное тело Семена или хотя бы следы борьбы. Но поле встретило его мертвой тишиной.
Старик исчез без следа.
Лишь кучка недокуренных папирос валялась на земле, разорванная в клочья книга да стая полуслепых, облезлых воронят истошно каркала в густом утреннем тумане.
